второй рассказ брата

Мать и война.

С началом войны жизнь в станице круто изменилась. Мужчин призвали на фронт. А женщины и подростки продолжали трудиться в колхозе, В 1942 году, при приближении фронта, их мобилизовали рыть траншеи, строить огневые точки эвакуировать скот, носить снаряды. Мать вспоминала, что снаряды брали на железнодорожной станции и несли 12 км в Нововеличковскую. Несли на плечах, по 2 снаряда. Молодой офицер, на станции говорил женщинам, смотрите никому не рассказывайте, что и куда вы  несете, это военная тайна! Женщины по этому поводу шутили. «Военная тайна, мы в Величковку снаряды несем». И шли гурьбой по грунтовой дороге.
Жительница станицы Галина Сергеевна Аронская, девичья фамилия Белая, рассказывала нам с братом как осуществлялась эвакуация колхозного скота. Она работала тогда на ферме вместе с нашей матерью и принимала в этом участие. Так как у нашей матери были маленькие дети, то ее не стали к этому привлекать,  а Аронская Г. С. была еще незамужняя. 
Женщины гнали коров и телят на Майкоп. Стояли жаркие августовские дни. Было тяжело, люди выматывались, скот тоже уставал. Не доеные коровы мычали, молоко текло из вымени. На каждой стоянке, старались их подоить, но коров было много, девчата просто физически не справлялись. Доили прямо на землю. Когда проходили мимо какого-нибудь населенного пункта, предлагали всем молоко, но его мало кто брал. Вместе с женщинами находились двое мужчин. Один из них Данилейко. А. А. был старшим в группе. В дороге много коров и телят утонуло в горных речках. Коровы сами заходили в речку, а послушные телята прыгали вслед за ними. Женщины всех их знали по кличкам. Г. С. Аронская рассказывала: «Смотрю, вот и мой теленок «Дубок» утонул, не смог бурную речку переплыть». А под Майкопом на поляне, вдруг рядом со стадом стали приземляться немецкие самолеты. Данилейко сказал, девчатам, вам ничего не будет, а я партийный, меня расстреляют. Женщины предложили мужчинам убежать и спрятаться. Из самолетов стали выгружаться немецкие солдаты, и маленькие танкетки. Подошел немецкий офицер, спросил по русски, откуда и куда они гонят коров. Женщины ему ответили. Он достал из планшета карту, посмотрел и сказал, что Титаровская и Краснодар уже заняты немцами, поэтому гоните скот назад, домой. Погнали его обратно. Снова переправлялись через речки, снова тонули телята и коровы. А когда уже почти дошли до Динской, их остановила немецкая  колонна. Половину скота отделили и приказали гнать в Краснодар на убой, а остальных вернуть в Новотитаровскую. Немцы распоряжались как хозяева.
Немецкие войска заняли Новотитаровскую 9 августа 1942 года. Началась оккупация, которая продлилась полгода. Отступая, наши войска взорвали колхозную электростанцию, здание вокзала, уничтожили рельсы на железной дороге. На элеваторе облили соляркой зерно и готовились поджечь. Моя мать Усок Анна Константиновна вместе с Маланьей Макаренко успели на колхозной бидарке, у которой была сломана одна рессора, привезти себе 4 мешка зерна. Но его, по-моему, они так и не смогли использовать.
Немцы сразу же стали хозяйничать. На южной окраине станицы, на поле, они оборудовали аэродром. А на поле с северной стороны станицы  соорудили фальшивый аэродром. Там были фанерные макеты самолетов. В колхозном общежитии, которое находилось рядом, с настоящим аэродромом, и в котором жила моя мать с двумя маленькими детьми и свекровью,  половину помещений заняли немцы. Матери уходить было некуда, поэтому она и еще несколько  семей остались.  Ночью она отогнала к своей матери корову и поросенка. И вовремя это сделала, уже на другой день немцы крутились возле хлева.
В общежитии, тех кто остался, согнали в правую половину здания, а в левой  расположились немцы, и проход туда был запрещен. На чердаке они сложили какие-то большие зеленые деревянные ящики и тонкий серо-зеленый брезент в рулонах. Таким брезентом немцы накрывали самолеты, а этот, наверное, был про запас. Рядом с общежитием на проволочной растяжке, установили радиоантенну. В одном из  помещений поставили рацию, возле которой постоянно дежурил радист, и по ночам, за закрытыми ставнями, там всегда горел свет. Позади общежития, во дворе, стояла печка с навесом. На ней оставшиеся горемычные семьи готовили себе еду. Однажды на этой печи мать жарила блины. В окно за этим внимательно наблюдал  немец, который дежурил возле рации. Он видел, как мать насыпала в миску муку, как потом разводила тесто. Видел, как она большой деревянной ложкой выливала жидкое тесто на раскаленную сковородку, и запах жареных блинов проникал в его помещение. Свекровь подкладывала в печку хворост, рядом крутились дети, двухлетняя Нина и четырехлетняя Рая. Немец видел, как готовые блины мать снимала со сковородки и горкой выкладывала на тарелку. Весь процесс выпечки блинов его очень заинтересовал. Потом мать ушла в свою комнату. Вскоре туда вошел немецкий радист. Мать с детьми и свекровью сидели за столом и обедали. Немец стал что-то энергично говорить и показывать на блины. Мать протянула ему блин, но немец завертел головою, отказываясь. Потом стал ещё быстрее говорить и жестикулировать руками. Он раздувал щеки, издавал шипящие звуки и всё время показывал на блины. «Господи, чёго чоловику трэба?» - заохала свекровь.
Видя, что его не понимают, немец убежал к себе, и вскоре снова вернулся. В руках у него была маленькая книжечка в мягком переплете. «Матка, Матка», выговаривал старательно немец. Раскрыв книжечку, он  тыкал в нее пальцем и показывал матери. Она посмотрела. С левой стороны были немецкие слова, а с правой русские. «Мелькен», читал он, а напротив, по русски было написано - Мука. Мука, прочитала вслух мать. Немец повеселел.
Потом полистал ещё немного и забормотал. Он показывал на слова:-сковорода,-масло,-жарить,-сделаю сам.
Мать догадалась, что он хочет сам пожарить блины. Не стал ее заставлять. Она рассказывала нам, что видно немец боялся, а вдруг ему в тесто я намешаю чего-нибудь. Через время довольный немец стоял за печкой и жарил блины.
Неожиданно на мотоцикле подъехал какой-то офицер и буквально набросился на него, стал кричать. Несколько раз он при этом тыкал  пальцем солдату в грудь и показывал то на окно, то на антенну. Немецкий солдат был пожилым, с седыми висками, гораздо старше офицера, но сразу же стал на вытяжку. Офицер шагал перед ним, продолжая распекать того, а солдат только поворачивался вслед за ним и щёлкал каблуками. 
    

Блины обуглились и дымили на сковородке. Мать рассказывала, что она опасалась, что вот сейчас сковородка не выдержит и лопнет. Где потом другую искать? Другой сковороды у нее не было. Поэтому она отважилась, быстро с тряпкой подошла к печке и отбросила сковородку на землю. Офицер зашел в помещение, где стояла рация, солдат последовал за ним. Слышно было, что и там он продолжал отчитывать радиста. Наконец офицер вышел из помещения, сел на мотоцикл и, подымая столб пыли, помчался в сторону Краснодара.
Через время к матери подошел немец-радист. Он принес ей кофе в котелке и сказал нараспев по русски: Ма-лень-ким. Потом добавил: «Гитлер, не хорош, Сталин, не хорош. Немецкий  солдат хорош, Русский солдат хорош». Хотел ещё что-то сказать но, по-видимому, словарный запас не позволил. А возмущаться при помощи разговорника не стал. Мать рассказывала, что она никогда прежде кофе не пила. Попробовала, и чтобы немец не видел, вылила его на землю. Он был горьким, без сахара.
Однажды мать сумела незамеченной забраться на чердак и увидела там мужчину, который наблюдал за немецким аэродромом. Это был партизан. Он  пробрался туда ночью и сидел там целый день. На чердаке мать отрезала  себе кусок немецкого брезента. Этому брезенту потом не было сносу. Когда через полгода Новотитаровскую освободили, она сшила себе две юбки. Долго носила  их и в войну и после войны, а потом, уже в шестидесятые годы, из этих юбок сшила два небольших мешка для муки. Я хорошо их помню. Эти серые мешочки всегда стояли в нашей  кладовке. Мать рассказывала, что немцы были разные. Одни ненавидели и презирали всех русских. Плевались в их сторону. Семечки, которые щелкали женщины они, смеясь, называли «сталинский шоколад». Смеялись над их бытом. Молодой рыжий летчик насмехался, тыкая пальцем в русскую печку, которая была в помещении. Он знал немного русских слов и, обращаясь к русским женщинам, сумел сказать, что в Германии у него в доме печка, как зеркало. Я думаю, что он сравнивал русскую печь с голландкой, у которой стенки покрыты кафелем. А в большинстве своем это были сытые самодовольные  немцы, которые совсем не общались с русскими. Но были два или три немца, которые жалели детей и несколько раз приносили для них еду. Как рассказывала мать, на аэродроме в нашей станице располагались в основном транспортные самолеты. Из Краснодара машинами привозились различные грузы, которые затем отправлялись самолетами по назначению.
Однажды с аэродрома вылетел сильно груженный немецкий самолет. Его долго не было. А когда он вернулся, то летчик  не удержался и рассказал матери о том, что он летал в Сталинград. Это было в начале зимы. Летчик был очень возбужденным. И, рисуя палкой на земле, говорил: «русский пух-пух», потом передвигал палку, «немец пух-пух». Снова двигал палку. «Русский пух-пух, немец пух- пух». Так разов пять он повторял. Мать догадалась, что наши войска под Сталинградом окружили немцев и дают им чертей. 
Настроение с приходом зимы у немцев сильно изменилось. Они стали злыми. Всё чаще из полетов не возвращались лётчики. Больше мать не видела рыжего летчика, потом куда-то делся и радист, любитель блинов.  А в декабре они уже не летали в Сталинград. Я думаю, что наши войска их просто не подпускали к окруженным войскам Паулюса. И мать, находясь далеко от Сталинграда, наверное, была первая в нашей станице, кто об этом узнал. Наступил февраль 1943 года. Бегство немцев из Новотитаровской было стремительным, но организованным. Из-за нехватки бензина в центре станицы, на базаре они собрали свои мотоциклы и подожгли их. Мать говорила, что только колеса обгорели, а мотоциклы были целыми. Когда она про это рассказывала, я ещё школьником был. Говорю ей, что нужно было один мотоцикл прихватить. Эх, сына, ответила мне мать. Зачем мне этот мотоцикл. Никто не знал, что будет завтра.


Все немецкие самолеты, которые базировались в Новотитаровской, улетели за несколько дней до прихода наших. А после обеда 11 февраля 1943 года, немецкие солдаты впопыхах стали грузить вещи в крытые машины. Смотали рацию, погрузили ящики и брезент с чердака. Перед дверью, в помещение, где до этого располагались немцы, на стене была вешалка. На ней постоянно висели добротные немецкие куртки и кожаные плащи. Мать улучшила  момент, и когда все вещи уже были вынесены, а сами немцы собрались возле машин и слушали своего офицера, она сняла один плащ и забросила его на чердак. Потом немцы заскочили в общежитие, похватали с вешалки свою одежду и стали быстро запрыгивать в грузовик. И только худой немец всё искал свой плащ. Обошел все помещения, даже те, где жили русские семьи. Стал приставать с расспросами к женщинам, но в это время просигналили машины и он убежал.

Было 12 февраля 1943 года. В Новотитаровской, в  районе вокзала шел бой. Когда он закончился, в станицу вошли наши солдаты.
Мать вспоминала, что были они грязные и оборванные. Один общительный солдатик улыбался встречающим станичникам. Подошвы его сапог были оторваны и из дыр торчали грязные портянки. «Что это, родимый, у тебя такие дырявые сапоги?» Спросила моя бабушка Мария Захаровна. На что солдат, улыбаясь, отвечал. «Не правильно говоришь мать. Про мои сапоги нужно говорить, что они очень добротные, крепкие и еще долго будут носиться». И все вокруг рассмеялись.
Когда станицу освободили, брату моей матери Константину  было 18 лет, поэтому его сразу же мобилизовали проходившие наши войска. Во время оккупации бабушка прятала его в своем сарае на чердаке, чтобы немцы не угнали в Германию. У Марии Захаровны с начала войны трое сыновей уже были призваны на войну. Двое из них к этому времени пропали без вести. Теперь забирали самого младшего. Провожая брата на фронт, моя мать отдала ему в дорогу тот самый немецкий плащ. 

***
После освобождения станицы, моя мать решила из общежития  уйти.  С 15 лет она скиталась по разным чужим углам. В 1934 году, после того как  убежала из ссылки, ее приютил брат Алексей. Потом она жила и работала в наймах у учительницы. А когда стала работать в колхозе на ферме, то, не имея своего угла, там же на ферме и ночевала. Перед войной вышла замуж и ей с мужем дали место в колхозном общежитии. В нем она с детьми и свекровью пережила оккупацию. Было очень трудно, приходилось буквально выживать. Каждый день придумывать, чем кормить детей. Поэтому, когда  наши войска прогнали немцев, то мать решила, что необходимо заводиться собственным углом, чтобы можно было ни от кого не зависеть и главное иметь свой огород.
Она узнала, что ее двоюродный брат Николай Андреевичем Марьяненко продает свою хату на улице Сельской за 4 тыс. руб. Но где же взять такие деньги? Денег брать было негде.  Хотя после освобождения стали действовать колхозы, но там за работу начисляли трудодни. А в конце года Правление колхоза сообщало результат работы.  Как говорила мать, перекрестишься, когда тебе объявят, сколько ты заработала. «Слава богу, что не должен». И даже если не будешь должен, то выдадут не деньги, а натуроплату (зерно, масло, макуху).
Поэтому деньги мать  собирала долго, целый год. Договаривалась с подругами-колхозницами, те подменяли ее на ферме, а мать носила молоко за 30 километров в Краснодар на Сенной рынок, и там продавала.
Она собирала молоко, каждый раз отрывая от семьи, а чтобы в летние жаркие дни оно не прокисало, его в бидонах  на веревке опускала в колодец. 
Краснодар  был освобожден еще в феврале 1943 года, но фашисты не оставляли город в покое. Немецкая авиация совершала налеты и бомбила город. Особенно мать запомнила день 2 июня 1943 года.  Досталось вокзалу и жилым кварталам, прилегающим к нему. Снова было много жертв и разрушений.
В этот день, оставив дома детей, Анна Константиновна в очередной раз отправилась с молоком в Краснодар. Уже дошла до города, когда налетели фашистские самолеты. Гремели взрывы бомб, выла городская сирена, люди убегали с улиц. Самолетов было очень много. Неужели немцы снова решили захватить Краснодар? Мать испугалась за оставленных детей, и около стадиона «Динамо», развернулась обратно. Нести два баллона молока было тяжело. Но вылить его на дорогу она не решилась. Продукт ценный. Так и тащила обратно в станицу на плечах два бидона, связанные полотенцем. Один бидон впереди, другой за спиной. Временами останавливалась и смотрела на город. Там гремели взрывы, и высоко в небо поднимался черный дым.
С большим трудом, деньги наконец-то были собраны, при этом матери  пришлось продать еще и часы отца. Весной 1944 года состоялась сделка. Хозяин подворья Марьяненко Николай Андреевич, приехал на велосипеде, забрал деньги и передал матери необходимые бумаги. Потом подпоясал тонким кожаным  ремнем свою рубаху, запихал за пазуху всю кучу бумажных денег и укатил. Мать ему советовала, чтобы он деньги зря не тратил. Половину чтобы передал брату Павлику, а остальные отдал своей матери, и купил корову. Николай Андреевич обещал, но потом все промотал.
Своему углу Анна Константиновна очень радовалась. Хата была старая маленькая, турлучная, построенная из жердей и камыша и обмазанная глеем (илом из речки). Камышовая крыша протекала. Комната была одна, к ней примыкали маленькие сени.  Комната сообщалась с коровником, куда было вставлено окно. Под этим окном в хате, поставили лавку, на которой укладывали спать детей, и они, просыпаясь по ночам, всегда видели рядом морду коровы. Сейчас это кажется чудовищным, но тогда, как рассказывала дочь Анны Константиновны, Нина Сергеевна, мы знали, что это просто смотрит наша любимая корова Ночка. Разрываясь между работой в колхозе, детьми и хозяйством, мать выкраивала время, чтобы подправить хату. Почти всегда это получалось за счет сна. Она босыми ногами месила солому с глеем и постепенно замазала все крысиные дыры в стенах и потолке. Пол в хате был земляной и назывался доливка. Его она подмазывала глиной и коровяком  дважды в год. Снаружи стены тоже дважды в год белились известью. Эта хата была ее собственностью! Это был ее собственный угол! Мать мечтала, что когда-то, вместо этой прогнившей хаты построит новую. Но только для этого нужны были мужские руки.
В этой хате мать жила со своей свекровью Анной Митрофановной. Та была женщиной очень набожной, но с хитрецой,  помогала невестке мало. Вера у нее была особая. Мать говорила, что она была «хлыстункой». Свекровь не ходила в церковь, но читала Библию, Евангелию, книги про Серафима Саровского и Ивана Кронштадского. Собирала вокруг себя старушек и читала им молитвы. Мирские заботы ее мало интересовали, поэтому помогала она невестке меньше, чем могла, отговаривалась праздничными днями или молебнами.
И когда Анна Константиновна решила приобрести именно эту хату, то важным аргументом было еще и то, что вблизи располагалось подворье ее матери, Марии Захаровны. Их участки  соприкасались. Поэтому между огородами сразу же была протоптана дорожка, и сделана калитка.
Приобретенный участок был весь заросший не только сорняками, но и многолетними кустарниками и деревьями. Огород не возделывался несколько лет. Кроме того, когда в феврале 1943 года, станицу освободили, то в этом подворье расположились красноармейцы. По всему огороду они вырыли окопы, даже для машин  выкопали глубокие укрытия. Потом, когда наши войска ушли из станицы, окопы от дождей обвалились и заросли высокой травой.
Все подворье было 30 соток.  На нем кусты терновника  перемежевывались с порослью акации, ежевики, хмеля. Через участок наискосок проходила балка, заросшая  камышом. Мать рассказывала, что когда весной 1944 года она перешла в этот двор, то сразу же занялась обустройством огорода, чтобы на нем можно было посадить картошку. Выкраивая у сна время, она постоянно расчищала его, засыпала окопы и раскорчевывала заросли кустарников. И неожиданно для себя обнаружила, что среди всей этой дикой заросли, расположен прекрасный фруктовый сад, посаженный еще  дедом Андреем Тихоновичем. Тут росли различные яблони, груши, сливы, жердели. Этот сад прекрасно цвёл. Яблони и груши все были летних сортов. И чтобы хоть как-то сохранить урожай, приходилось постоянно его собирать, резать и сушить.
Летом 1944 года расчищенный сад дал небывало большой урожай. В жаркие знойные дни августа, плоды яблок и груш созревали и падали. Их ежедневно  собирали, резали  и сушили. Сушили на крыше или на огороде, всюду, где были солнечные места. На досточках, на ящиках от патронов, на случайных железках, на перевернутых бочках. Очень быстро эта работа стала любимым занятием свекрови Анны Митрофановны. А причина этого выяснилась потом.
Однажды мать пришла с работы раньше обычного. Свекрови дома не было, а ко двору в это время подъехал грузовик с брезентовой крышей. Шофер посигналил и стал звать хозяйку. Вышедшей матери  он сказал, что ему нужна хозяйка, бабушка. Мать ему ответила, что бабушки сейчас нет, а хозяйка она. А что вам нужно от бабушки? Тот говорит, что он всегда покупал у нее сушеные яблоки, груши и жердели. Хорошо, говорит мать, я тоже могу вам сушку продать. А если будет нужно, приезжайте еще. Так у ее свекрови прервался финансовый источник и вскоре та ушла. 
Содержать хозяйство одной, во время войны, было очень тяжело. Помимо работы в колхозе, необходимо было заботиться о детях, кормить корову, заготавливать ей сено. На зиму требовалось добыть топливо. В Новотитаровской, как и во всех других кубанских станицах, расположенных на равнине,  существовала проблема с дровами. Они были привозными. До войны за ними отправлялись на лошадях за Кубань, в Горячий Ключ.  Дорога туда была трудная, каменистая, с обвалами и оползнями. А во время войны никто за дровами не ездил. Поэтому в печках мать, как и другие Титаровские женщины жгла все подряд. Камыш, ветки, кукурузную или подсолнечную бадылку, солому. Все это она заносила вечером на тряпке и расстилала на земляном полу. Обычно в других семьях у печи усаживали ребенка, и он постоянно подсовывал в огонь скрученные пучки из соломы. В семье Анны Константиновны дети были еще слишком маленькие. Эту  работу они будут выполнять в послевоенные годы. А сейчас приходилось это делать ей самой.
Трудно было с топливом. Но особо остро ощущался недостаток соли, спичек и мыла. Коробка спичек стоила 200 рублей, брусок мыла 300 рублей, соль 100 рублей стакан. В магазине их не продавали.  Под домами ходили какие-то спекулянтки, цыгане. Но у станичников денег не было, покупали редко. А печи нужно было топить каждый день. Поэтому старались просто набрать жар в соседской хате, если в этой хате из трубы шел дым. Приходили соседи с совком и брали угольки. Труднее было с мылом. Пользовались золой, например ею, мыли волосы. Но это не спасало. Для стирки требовалось мыло. Мать нам рассказывала, что на ферме кто-то предложил самим сварить мыло из двух подохших поросят, и где-то добытой каустической соды. Получилось. И даже не плохо. Но способ просуществовал не долго. Вскоре и сода закончилась и поросята. А соль заменить вообще было невозможно. Ходили слухи, что ее можно раздобыть в Ахтарях. Поэтому в марте 1944 года, мать вместе с Маланьей Макаренко, с которой она вместе жила в общежитии во время оккупации, отправились в Ахтари за  солью.
 Ехали они на поезде, который даже в войну ходил из Краснодара в Приморско-Ахтарск. А вот в Перестройку эту железную дорогу забросили и разобрали.

Я нашел воспоминания жителя Приморско-Ахтарска. Федора Григорьевича Ручки. Вот что он рассказал.

 «Лето 1943 года было жарким. Люди добывали соль в плавнях. Если ехать в сторону Аджановки, не доезжая до Бригадного, слева в плавнях гребли соль. Воды было мало, на жаре появлялись кристаллы соли и оседали на дно. Вот тогда их и надо было сгребать. Очень трудная работа, босыми в грязи. За солью приезжали даже из других станиц. Народ выживал, ведь без соли нет жизни. Ее продавали и меняли»

В Ахтарях женщины остановились ночевать в маленьком саманном домике, прямо на берегу Азовского моря. А рядом с ним, вдоль всего берега, стояли сгоревшие хаты. Мать рассказывала, что ее поразило то, что сгоревшими в хатах  был даже саман. Буквально горела земля. Словно с моря пришла стена огня. Я думаю, что так оно, наверное, и было, жгли какие-то огнеметы, наши, или немецкие, уже не узнать. Приютила их женщина, жена инвалида. Было уже поздно, хозяйка усадила женщин за стол и стала их угощать. В углу комнатки горела печка, согревая дом, а топливом в ней служила сушеная рыба - судаки. Это очень поразило гостей!
Хозяйка подала на сковородке жареную рыбу. Титаровские женщины давно не ели морской рыбы. Поэтому они набросились на нее и мгновенно съели. Тогда хозяйка нажарила еще одну сковородку. Вторую порцию тоже моментально доели. Сердобольная хозяйка сказала, что больше рыбы нет. Но утром с работы вернётся муж, он принесет рыбу, и она нажарит еще.
Моя мать вспоминала, что в этот день она впервые увидела море. Оно ей показалось бескрайним. Дул холодный ветер, море было серое, огромные волны, с брызгами и пеной набегали на берег. Когда улеглись спать, то и в хате было слышно, как бушевали волны. Матери казалось, что они вот-вот размоют хату. И хотя с дороги она была уставшей, но все равно еще долго не могла заснуть. Рано утром пошли на базар, чтобы там обменять привезенную муку на соль. Когда дело было сделано, женщины в тот же день отправились обратно. Мать осталась очень довольна этой поездкой. И для себя, и для своей матери она привезла драгоценную соль и два больших судака.
Пережить войну было невыносимо трудно. Каждый день был постоянный каторжный труд. Днем в колхозе, а вечерами и ночами дома. Даже чтобы испечь хлеб, приходилось вставать в три часа ночи и ставить опару. Было очень трудно с продуктами, выручал огород и коровье молоко. В семье была кормилица, корова  Ночка. Она до войны, еще теленком досталась  матери. Об этом я хочу рассказать особо.   
На ферме был заведующий по фамилии Горбатый. До последних своих дней родители с благодарностью вспоминали его. В 70 е годы я помню мать с отцом часто ходили его проведывать, наверное, тот уже сильно болел. Этот человек спас мою мать, не дал ей и ее детям умереть с голоду. На ферме отелилась корова. Вместо одного, как обычно, на этот раз телят было двое. И заведующий отдал одного из них в семью моей матери. С его стороны это был мужественный поступок. Во-первых, он нарушил колхозную отчетность, а во вторых совершил тяжкое преступление, передал колхозную собственность в руки кулацкой дочери, которая  сбежала из ссылки. Как минимум в те времена за это полагалось 10 лет. Сейчас таких заботливых людей нет. Ведь он просто бескорыстно пожалел сироту.
Это было ее спасение и ее постоянная каторга. Телочку еще нужно было вырастить. Пасти летом и заготавливать сено на зиму. За нею нужно было ухаживать. А позже, когда та выросла, принимать отелы. Все это умела делать,  по сути, еще девчонка. И когда в  конце пятидесятых годов корова захворала, мать все крутилась возле нее. Потом позвала брата Константина. Он работал колхозным ветеринаром. Спасти корову не удалось, ее зарезали. Я помню, как раскладывая в сарае на клеёнку мясо, мать поглаживала коровье вымя и плакала. С этой коровой у нее было столько связано…Это была целая эпоха в ее жизни. 
О том, что закончилась война, моя мать узнала  на работе утром 9 мая 1945 года. Никаких радиоприемников у населения не было. До войны на всю станицу их было, наверное, с десяток, но и те с  началом войны отобрали сотрудники НКВД. В том числе и у моих родителей тоже забрали самодельный радиоприемник, собранный приятелем отца по фамилии Ефременко.
О Победе своим подчиненным сообщил заведующий фермой Горбатый.  Женщины тут же стихийно  накрыли столы. Достали свои съестные припасы, притащили самогон. Все радовались, но и плакали. Многие в станице за годы войны получили похоронки на своих детей, на своих мужей. Но каждый из них все равно надеялся на чудо. Пересказывались случаи, что кто-то  из тех, на кого пришла похоронка, потом вдруг объявлялся живым. Моя мать Анна Константиновна не получала похоронки. Просто шли годы, а про отца никаких весточек не было. Было отчаяние, были слезы по ночам, но всегда была надежда, что муж отзовется. Вот и война закончилась... Может теперь он объявится. Она все ждала и надеялась, даже тогда, когда ее свекровь «похоронила» своего единственного сына, посчитала, что его в живых уже нет, и только смиренно молилась за упокой его души.
Шли дни, и каждый новый день только добавлял тревоги. Прошел май, прошел июнь. Вот уже и середина лета.   
И все-таки мать дождалась. В июле 1945 года, в Стансовете ей вручили письмо от мужа из далекой Венгрии, а в канун Нового 1946 года мой отец Усок Сергей Васильевич прибыл домой. Счастье матери было безмерным. Муж вернулся с войны живой, и даже не калека.

А Усок. 2021г