рассказ брата

У меня набралось много информации о жизни
 моих родных. Решил все записать, чтобы
не затерялось, не исчезло.
 
Девичья фамилия моей матери Марьяненко. Род Марьяненко старинный и многочисленный. Поэтому эта фамилия очень распространена не только в нашей станице, но и в целом на Кубани.
Моя мать Анна Константиновна, много рассказывала про своих родителей, про их и свою нелегкую жизнь. Я попытался все, это здесь изложить.
Важные сведения о далеких предках рода Марьяненко, начиная с середины 18 века, сообщил мне Марьяненко Виктор Михайлович. Благодаря его данным, было точно установлено, что Марьяненко Моисей (Мусий) в составе Запорожского казачьего войска прибыл на лодке на Тамань в 1792 году.


25 августа 1792 года под командованием войскового полковника Саввы Белого казачья флотилия, состоявшая из 50 лодок и одной яхты, прибыла к таманскому берегу и первые из переселенцев-казаков ступили в свои владения. На Таманский полуостров высадились 3847 запорожских казаков, чтобы начать новую страницу истории Тамани и всей Кубани.
            http://www.azovskoe.com/istortaman11.php
Поэтому памятник первым запорожцам, высадившимся на Тамани, можно считать памятником моему предку Моисею Марьяненко. От него и пошел кубанский род Марьяненко.
 
В 1793 году у Моисея Марьяненко родился сын Иван Моисеевич. Это произошло ровно через год после его прибытия на Тамань. А еще через год, в 1794 году на Тамани было основано куренное селение - станица Титаровская (Титаровка), в числе 40 первых черноморских поселений  казаков на Кубани.  Оттуда в 1810 году, основная часть казаков, с семьями, переселилась вглубь степей, и образовала, на речке Понура станицу Новотитаровскую (Ново-Титаровку). Выходит, что Моисей Марьяненко и его сын Иван Моисеевич были в числе первых поселенцев обоих станиц, и Старотитаровской и Новотитаровской.
Переселение казаков из Старотитаровской в Новотитаровскую по дикой кубанской степи было очень трудным делом. Никаких дорог, никаких мостов не существовало. Казаки преодолевали речки и балки, переправляли через них женщин, детей, имущество. Каким-то образом перетаскивали на другой берег телеги, перегоняли вплавь домашних животных. Я смотрю на Понуру и понимаю, что переправа была очень трудным делом. И таких водных преград на их пути было много.
 
 
Но трудности заключались не только в этом. Первым поселенцам станицы на новом месте предстояло пережить зиму и выжить. Для этого в необжитой степи нужно было построить землянки. Камней возле реки Понура нет, поэтому сложить даже печь было не из чего. Наверное, печку делали глинобитную, просто лепили ее из глины. Как они провели первую зимовку трудно представить. Чем питались? Как выжил их скот, лошади, дети? Почему-то день основания нашей станицы отмечается осенью. Думаю, что мои предки переселялись весною или в начале лета, чтобы было время подготовиться к зиме.
 На другой год после переселения станичники стали строить хаты, церковь. Непонятно как это происходило. Откуда они брали стройматериалы? Ведь нужно было стекло для окон. Нужны были доски для окон и дверей. Нужны были гвозди и металлические петли для дверей. Где они их брали? Поселенцев очень выручал камыш. Все хаты они строили турлучные из камыша, обмазывая стены с двух сторон речным илом, смешанным с соломою. Но где они в первый год брали солому? Все-таки я думаю, что заселение Кубани было государственной военной операцией. Кубань тогда была зоной военных действий, а все казаки были военными людьми. И государство очень им помогало. Наверное, в первые годы, выделялось каждому куреню, и продовольствие, и семена, и животные для разведения, и стройматериалы, и сельхозинвентарь. Как бы то ни было, но мои предки Марьяненко, Яланские и Уски, вместе с другими первыми поселенцами, выдержали все лишения и смогли основать нашу замечательную станицу.
В интернете гуляет глупая байка, о том, что какой-то казак-дезертир с подругою сбежали от родителей вглубь степей и образовали станицу Новотитаровскую.
А слабохарактерный папаша-атаман Титарь взял, да еще и простил их. И в тот же год, как по волшебству, в нашу станицу прибежали 4776 жителей и образовали 773 двора. А девка, с которой сбежал казак-дезертир, еще и приняла решение, чтобы на Тамани станицу стали называть Старотитаровской, а на Понуре Новотитаровской. Может быть, она также решала и про другие станицы? Например: Старомышастовская-Новомышастовская или Старовеличковская-Нововеличковская? Полная Чушь. Вот он текст из интернета:
 «Ходит легенда, что у атамана Титарова была дочь красавица и полюбила она беднейшего кузнеца. Богатый отец не дал согласия на брак, и влюблённые бежали далеко от дома, остановившись на берегу степной реки Понуры. Они построили первую землянку, а затем к ним примкнули оскорблённые и униженные беженцы из России, казаки и переселенцы из Украины. Так в 1810 году возникло поселение казаков переселенцев. Число дворов — 773, число жителей — 4776 человек. Перед смертью атаман Титаров простил молодых и дал им хорошую помощь и богатство. После этого курень у Азовского моря, по желанию дочери атамана, стал называться Старотитаровским, а своё поселение она нарекла — Новотитаровским.» (Википедия). Абсурд!

Подобные байки оскорбляют память о подвигах первых поселенцев нашей станицы. Обидно за моих предков.

Через три года после основания станицы Новотитаровской, у Моисея Марьяненко родился внук. Это мой прапрадед Корней Иванович. Интересные подробности о нем сообщил Марьяненко Виктор Михайлович.
 Родился Корней Иванович в станице Новотитаровской в 1813 году. Был очень интересной личностью. Служил охранником в Екатеринодарской тюрьме, и принял участие в организации побега политзаключенных. Был осужден. Это происходило в период царствования Николая I. Тогда, после восстания Декабристов, император  уделял большое внимание борьбе с революционерами. В России установилось время жестокой Реакции, «Аракчеевщина». Наказывали очень строго. Неизвестно, к какому сроку Корнея Ивановича приговорили, но отбывал он каторгу в Сибири, в Иркутской губернии в течение долгих 17 лет. Помиловали его или он отбыл полный срок, тоже не известно. Годы, проведенные на каторге, оказали на Корнея Ивановича огромное влияние. По возращении в станицу, он полностью отрекся от религии и стал ярым атеистом. Несмотря на все перенесенные лишения, Корней Иванович прожил долгую жизнь и умер в возрасте 103 лет.


Очень жаль, что нет портрета Корнея Ивановича, хотя по преданию он существовал. Зато Виктор Михайлович любезно предоставил мне копию портрета его сына (Марьяненко Тихона Корнеевича), моего прадеда. Портрет написал богомаз Степан Бендюк, и это самое первое изображение какого-либо предка по линии Марьяненко, которое сохранилось.


Семья моего прадеда Тихона Корнеевича Марьяненко жила на Балочке в турлучной хате. Эта хата чудом сохранилась, и я сумел ее сфотографировать в 2005 году.

В 19 веке дом был покрыт камышом, побелен, забор был тоже из камыша.

Тихон Корнеевич был отважным казаком. Участвовал в Русско-Турецкой войне 1877-1878гг. был награжден Георгиевским крестом за доблесть и храбрость. Женился он на местной казачке Сапсай Софье Ивановне. У них было 5 сыновей (в том числе мой дед), и одна дочь.
 К сожалению, мой дед Константин Тихонович, погиб задолго до моего рождения. Но мне довелось общаться с двумя другими сыновьями Тихона Корнеевича, с Михаилом Тихоновичем и Тихоном Тихоновичем. Особенно запомнились мне общения с Михаилом Тихоновичем. Жил он в поселке Водники, часто встречался с моими родителями, мы тоже бывали у него в гостях. Он, как и его предки, прожил длинную жизнь, 99 лет, имел отличную память и много сумел поведать. Был он инвалидом, у него были парализованы обе ноги и он с трудом ходил. В голодовку в совхозе на поле в оцинкованном ведре сварили протравленную пшеницу, и все кто ее ел, отравились. В том числе Надежда Серафимовна Марьяненко и наш сосед Павел Есаулко. У всех у них парализовало именно ноги.    
Второй сын Тихона Корнеевича, с кем мне довелось пообщаться, Тихон Тихонович жил в Учхозе «Кубань» Умер в 2000 году в возрасте 92 лет. До войны он работал в колхозе ездовым на лошадях. В 1932г. в Новотитаровском колхозе «Красный Партизан» сеяли подсолнечник. Двое знакомых колхозников украли пару мешков подсолнечника и пришли на конюшню просить у Тихона Тихоновича лошадей, чтобы увезти мешки. Тихон Тихонович отдал им своих лошадей. А ночью, на гребле через реку Понура, этих колхозников поймала милиция.  Как соучастнику, Тихону Тихоновичу дали 10 лет и отправили в Бийск, на Алтай. В 1936г. с инспекцией в Бийских лагерях были Калинин М.И. и Крупская Н.К. В результате проверки личных дел, Тихона Тихоновича досрочно освободили. В 1936г. он приехал в Водники к брату Михаилу, а позже жил и работал в Учхозе. Прошел всю войну. Участник боёв под Прохоровкой.
Были еще дети у Тихона Корнеевича.
Моя мать с теплом вспоминала великолепного рассказчика, душу любой компании Марьяненко Андрея Тихоновича. Был он хорошим казаком. Точно известно, что Андрей Тихонович был в турецком плену, но сумел ночью перед расстрелом убежать. Всю ночь он следил за часовым, а на заре, когда тот задремал, обнявши винтовку, Андрей Тихонович ползком добрался до леса и убежал. Моя мать вспоминала о том, как он в лицах рассказывал, как однажды ходил сватать своего очень застенчивого племянника Якова.
Пришли они в дом невесты. Сели с родителями за стол. Яков глаз от земли не подымает. Невесту он раньше даже не видел. Выпили родители по чарке. Отец невесты зовет: Марфа, иди сюда.  Заходит невеста, глазками сверкает. Посмотрела на жениха и прыснула от смеха.  Цыц! Рявкнул на нее отец, и кулаком по столу стукнул. Спрашивает, Любишь ли ты Якова? Невеста, отвечает люблю, хи-хи-хи! Отец снова Цыц! и кулаком по столу. А ты Яков любишь мою дочку? спрашивает он. Люблю, отвечает жених, а сам еще ниже голову наклонил и весь красный сидит. Невеста опять хи–хи-хи и глазками сверкнула. Батько опять прицыкнул на нее и грохнул кулаком по столу. Пойдешь за него замуж? спрашивает. Пойду, отвечает, хи-хи-хи! А ты, говорит, согласен взять в жены мою дочку? Еле живой Яков пробормотал, Согласен. И опять невеста хи-хи-хи! И опять батько цыкнул на нее. Когда они возвращались домой, Яков спрашивает: Дядько Андрей, скажить, она хоть ны ряба? Мне было так стыдно, что я даже не смотрел на нее.
Был  еще у Тихона Корнеевича младший сын Серафим. К сожалению, он погиб 2 мая 1942 года, на параде в Краснодаре, упав с лошади во время джигитовки. Было ему 27 лет. Никаких подробностей о нем у меня нет. Его дочь Надежда Николенко, жила не хуторе Белевцы, часто у нас бывала.
Единственной дочерью Тихона Корнеевича была Анисья. Прожила очень короткую несчастливую жизнь. Была отдана замуж за богатого, но не любимого казака и вскоре они разошлась. В годы революции была активисткой, ходила в красном платке. Пожила всего 18 лет. Родила девочку. После смерти Анисьи, девочку забрали в детский дом в Краснодаре. Никто из родственников не знает, как даже звали девочку. Следы ее затерялись.
А старшим сыном у Марьяненко Тихона Корнеевича, был мой дед, Константин Тихонович. Он родился в 1888 году и жил вместе с родителями в той легендарной хате на Балочке. И лишь после того, как в 1906 году он женился, станичный атаман выделил ему участок на ул. Революционной.

Был Константин Тихонович очень работящим, хорошим хозяином. Всегда его семья жила в достатке. В хозяйстве у него было 10 десятин земли, четыре лошади, две коровы, жеребенок и двое телят, несколько свиней, куры, гуси. В поле, где был надел моего деда, стоял турлучный курень, конюшня и разные хозяйственные постройки.
Моя мать говорила, что ее отец всегда помогал соседям, особенно тем, у кого в семье было мало мужчин, или лошадей. Бывало после того, как справится он у себя с уборкой хлеба или с вспашкой поля, возьмет лошадей, и вместе со старшим сыном Алексеем, едет к соседям, чтобы помочь. В семье Константина Тихоновича было 9 детей. Содержать такую большую семью было очень трудно. Поэтому все работали от зари и допоздна. Основным занятием было выращивание хлеба. Поле пахали лошадьми, засевали его вручную. Вручную косами скашивали созревший хлеб. Это делали мужчины, а женщины связывали его в снопы. Мать вспоминала, что у нее очень хорошо получалось быстро скрутить перевясло и им связать собранный сноп. Затем собранный урожай свозили с поля до куреня на двор. Там зерно в снопах сохло и потом его долго, до самой зимы, молотили, веяли, очищали, отбирали лучшее на семена, и все это делали вручную. Молотили при помощи каменного катка, который таскала по кругу лошадь. Или вручную цепами. Эта работа была очень тяжелая. Мать говорила, что ее отец мечтал купить паровую молотилку, копил деньги.
   
Так жили и трудились казаки не одно поколение. Но жизнь, в станице круто поменялась после установления Советской власти. Особенно, когда началась коллективизация. Хозяйство моих предков пошло прахом, а жизни многих были просто загублены.

Константин Тихонович был грамотным казаком. Хорошо ориентировался в текущей ситуации.  Читал какие-то газеты, и однажды весною 1929 года, заявил своей семье, что все равно надо идти в колхоз, по-другому жить не дадут.   Поплакала Мария Захаровна, погоревали. Что ждет их в этом колхозе? А утром вместе с детьми Константин Тихонович отвел в колхоз весь свой скот. Правда, одну корову потом разрешили взять обратно. Яков Константинович Марьяненко рассказывал, что особенно было жаль отдавать маленького жеребенка Орлика. Отобрали у деда землю, забрали телегу, плуги бороны, хомуты и т.д. По станице отбирали так же деревянные амбары, у кого они были,  и свозили на пустые места возле речки.
В станице было создано несколько небольших колхозов. Я помню названия некоторых. «Каганович», «Комсомолец». Семью моего деда Константина Тихоновича приписали в колхоз «Красный Партизан». Правление колхоза находилось на ул. Широкой, там, где сейчас находится начальная школа № 35. Мать вспоминала, что когда в колхозе шла разнарядка на работу, то каждый стремился взять свою бывшую лошадь. Доходило дело до стычек, особенно среди подростков. Поэтому местная власть нашла выход. Взяли и всех лошадей из станицы Новотитаровской, табуном отогнали в станицу Нововеличковскую, а оттуда взамен пригнали других лошадей.
В колхозе Константин Тихонович был назначен бригадиром. В 1929-1930 годах в его бригаде многое шло хорошо, собрали хороший урожай, Заготовили сено. А в 1930 году его как грамотного хлебороба отправили в Тверскую губернию, чтобы помочь организовать местный колхоз. Он и там наладил дело. Константин Тихонович говорил, что люди в Тверской губернии живут хорошие, но хлеборобы неважные. Землю с осени не пашут, семена к посеву не отбирают, не готовят, сеют, чем попало. Рассказывал, что у квартирной хозяйки, где он жил, и мясо было и овощи. Но готовила она какую-то пресную похлебку. Он взял  и сам приготовил борщ. Хозяйка восхищалась. «Ты Тихонович такой молодец, все умеешь, все знаешь, наверное, только у вола под хвостом не был».
Когда Константин Тихонович вернулся домой, то уговаривал жену поехать с ним в Тверскую область. Там ему предлагали стать председателем местного колхоза, но Мария Захаровна не согласилась. «Что мы бросим живое хозяйство и поедем искать мертвое». Возможно, что судьба семьи сложилась бы по иному, если бы они уехали.
А в станице жизнь стала очень тяжелой. За работу в колхозе, ничего не платили. Начислялись трудодни. Жили люди за счет оставшегося подсобного хозяйства. Но, не имея зерна, невозможно было выращивать птицу и свиней. Их поголовье в станице стало резко сокращаться. Выращенный в колхозах урожай, весь сдавался государству. Раздавать колхозникам на трудодни было нечего. Начался голод. Особенно он свирепствовал в 1932-1933гг. Стали у людей изымать сохранившееся зерно. По дворам ходили вооруженные активисты и проводили обыски. Начались аресты и высылки казаков.
Жители станицы сейчас мало что знают про голодовку, аресты и высылку казаков в 1933 году. Это не их вина. Старшее поколение помалкивало, зная на собственной шкуре, что может быть за подобные рассказы. А время брало своё. Сейчас, уже остались единицы, кто непосредственно жил то время, да и было им тогда мало лет. Поэтому то, что-то мне удалось собрать у станичников, у родственников, это лишь капелька.
В станице Новотитаровской с северной ее стороны, было два кладбища. Вот на них и покоятся  вымершие в 1932-1933гг казаки. Есть еще старое кладбище на углу улиц Заречной и Краснодарской. Там тоже хоронили в общих ямах. Но на этом сохранившемся кладбище нет ни одной могилы, на которой бы была указана дата смерти в 1932 или 1933 годах. Я специально смотрел. Голод выкосил до половины станицы (по рассказам моих  родителей) Но власть сделала все, чтобы ничто не напоминало об этом. Кладбища на северной стороне станицы, сразу же сравняли с землей, это, наверное, был стандартный приём власти. И только ежегодно на бывших кладбищах разрастались и цвели кусты сирени. Станица долго была заросшей и заброшенной. Еще в шестидесятые годы по каждой улице зияли пустыри. Так по улице Революционной от улицы Широкой заросли тянулись на пол квартала. А ведь там когда-то жили казаки. Сохранилась фамилия только одного из них - Бойко.
Все зерно у казаков отобрали еще в начале осени 1932 года, а к зиме в станице съели всех собак, котов, голубей. На речке голодные станичники ловили лягушек, вырывали с корнем речной рогоз и ели его белую часть. Обезумевшие люди бродили и собирали крапиву, всякую другую траву. В станице началось людоедство. Вспоминала Талиманчук Мария Григорьевна: «Я несла арестованному брату передачу. На меня напали двое молодых ребят, не с целью отобрать съестное, а с целью меня саму съесть». Но сил у них не было и мне удалось от них отбиться. Убили брата моей бабушки Иосифа Захаровича Яланского. Он работал на элеваторе и получил там паек. Растерзанного его нашли через три дня в кустах.
Рассказывала моя бабушка, Мария Захаровна, что она еле отбила от каких-то людей трехлетнего своего внука Ивана, которого те чуть не зарезали. Об этом же оставила воспоминания Татьяна Константиновна, жена Ивана Алексеевича Марьяненко.
Станица вымирала целыми семьями. Вот список умерших в голодовку одних только  моих родственников.

Ф.И.О.
Год рождения Где похоронен
1. Марьяненко Андрей Корнеевич 1836-1933 В общей яме
2. Марьяненко Андрей Тихонович 1892-1933 В общей яме
3. Марьяненко Константин Тихонович 1888-1933 В ссылке на р.Чулым
4. Марьяненко (Сапсай) Софья Ивановна 1853-1933 В общей яме
5. Марьяненко(Сутулко)Ульяна Игнатьевна 1902-1934 В общей яме
6. Морочко Василий Митрофанович 1910-1933 В общей яме
7. Усок (Юрченко) Акулина 1914-1933 В общей яме
8. Усок Андрей Емельянович 1914-1933 В общей яме
9. Усок Антон Емельянович 1910-1933 В общей яме
10. Усок Герасим Емельянович 1870-1933 В общей яме
11. Усок Дарья 1900-1933 В общей яме
12. Усок Емельян Аввакумович 1838-1933 В общей яме
13. Усок Иван Герасимович 1910-1933 В общей яме
14. Усок Иван Емельянович 1904-1933 В общей яме
15. Усок Иван Петрович 1915-1933 В общей яме
16. Усок Илья Герасимович 1912-1933 В общей яме
17. Усок Лаврентий Григорьевич 1900-1933 В общей яме
18. Усок Надежда Герасимовна 1914-1933 В общей яме
19. Усок Пётр Емельянович 1890-1933 В общей яме
20. Усок (Бакан) Мария Васильевна 1892-1933 В общей яме
21. Яланский Иван Захарович 1890-1933 Умер в вагоне при высылке на р.  Чулым
22. Яланский Иосиф Захарович 1878-1933 Убили за паек.
23. Яланский Кирилл Иванович 1909-1933 В ссылке на Чулыме
24. Яланский Яков Захарович 1873-1933 В общей яме
25. 5 сыновей Яланского Захара даже имена не сохранились ?-1933 В общей яме
26. Яланский сын Захара ?-1933 В общей яме
27. Яланский сын Захара ?-1933 В общей яме
28. Яланский сын Захара ?-1933 В общей яме
29. Яланский сын Захара ?-1933 В общей яме

По соседству с нашим домом, на улице Сельской № 9, в самой балке, жила бабушка по фамилии Бельчанская. В голодовку у нее умер муж и все восемь детей. Я хорошо помню эту тихую старушку, в ее дворе после войны всегда играли дети, в том числе и я, будучи ребенком, часто там бывал.
 Голод в станице в 1932-1933гг был страшный. Ежедневно под дворами ездила телега, на которую грузили всех умерших и свозили в общую яму. Рассказывала Михайленко (Самойленко) Екатерина. «Я была совсем маленькой девочкой и бегала за гарбой, на которой вывозили умерших. Я видела на кладбище общую яму, возле огромной корявой шелковицы, куда всех покойников и сваливали, без гробов». От себя добавлю, что вид у этой шелковицы был какой-то страшный, особенно зимою, когда на ней каркали стаи ворон. К сожалению, я не успел сфотографировать эту шелковицу. Ее спилили.
Улицы станицы заросли камышом и высоченным бурьяном, из-за которого не было видно хат. Есть стало нечего. Собирать зерно или овощи на колхозных полях никто не мог, это было строжайше запрещено. Действовал «закон о трех колосках» 1932 года. Мой дед Константин Тихонович  видел, как станица вымирает. Понимал, что и его семья, все 10 человек тоже могут исчезнуть в общей яме. Рискуя головой, он сумел спрятать на чердаке, в дымоходе (в лежанке) 4 мешка зерна кукурузы. Только благодаря этому его семья не вымерла. По ночам Мария Захаровна доставала зерно, и варила.  Потом будила детей и кормила их. Моя мать вспоминала, что никто из детей не видел, где Мария Захаровна брала зерно. А я видела и понимала, что про это нужно молчать.
Еще в семье была корова, бесценная  кормилица. Ее держали в сарае при хате и тщательно берегли. Из последних сил собирали ей корм. Молоко просто так не пили. Чтобы экономней использовать драгоценный продукт, варили с кукурузой, или пекли оладьи. Вместо муки использовали высушенную и перетертую траву: крапиву, спорыш, лебеду, а также сухофрукты. Такие «оладьи» называли «ляпунцямы». Вспоминала моя мать. От голода ни о чем не возможно было думать, все мысли были только о еде. Понимаешь, что в хате ничего съедобного нет, а все равно кружишься по комнате, несколько раз подходишь к столу,  открываешь у него дверцу и ищешь хлеб.
Пасмурный осенний день 1932 года. По улице движется арба с покойниками. Она запряжена тощей, забрызганной грязью лошадью. Арбу сопровождают два худых комсомольца. Навстречу им, обходя лужи, и чавкая сапогами по глубокой грязи, бредут трое вооруженных людей. Двое с винтовками, а один в шапке-кубанке и с наганом за поясом. Поравнявшись с арбой, вооруженные люди остановились, и минут пять о чем-то разговаривали. Эту сцену из окна хаты наблюдала моя мать (пятнадцатилетняя Марьяненко Анна). Покурив, комсомольцы  двинулись дальше, покрикивая на худую и уставшую лошадь, а трое вооруженных людей, открыли калитку и вошли во двор моего деда Марьяненко Константина Тихоновича.
У Марии Захаровны в хате всегда была чистота. Даже в проклятые голодные 1932-1933 годы, подметалась доливка (полы). Но вошедшие в хату люди не обращали на это никакого внимания. Густая грязь с их драных сапог размазывалась по полу. Это было дико, не по-людски, но только первые минуты на это обращала внимание семья Марьяненко. Через два часа весь дом, обе его комнаты, сени, сарай, уличный туалет, даже мокрый огород, все это было вытоптано, вымазано и расковыряно.   
      Моя бабушка Мария Захаровна рассказывала нам, что обыски были неоднократными. Снова и снова приходили в дом комсомольцы, красноармейцы и штыками ковыряли стены, пол, потолок. Искали зерно. Было подозрительно, что семья Марьяненко не пухнет от голода. Ведь другие пухли. Мать вспоминала: Возле печки стояли кочерга, рогач, веник, совок все это упиралось в  картинку, которая была прибита к стенке. На ней был изображен Деникин. Когда красноармейцы штыками ковыряли стены и полы, то один из них заметил картинку и стал орать:
-Ах вы белогвардейское отродье, вы что, Деникина ждете? И сорвал картинку. Бабушка ему говорит:  Мы же его прибили сапожными гвоздями в углу, чтоб кочергу ставить, видите, стена не протирается. Если вам не нравится, давайте я его обратной стороной прибью. Но красноармеец не согласился и сорвал бумажку. Моя мать была этому свидетелем и говорила, что портрет был цветным, и Деникин был изображен со всеми регалиями. Эта бумажка еще припомнится им. Ничего не нашли, только в сарае на стене, на гвоздике были обнаружены висевшие в узелках семена морковки и помидор. Эти семена и портрет Деникина унесли. А осенний дождь все моросил и моросил. И в этой холодной осенней мгле вымирала притихшая станица. Только временами по ней скакал неистовый Рябчун Степан Федорович, председатель Стансовета.
 Вспоминал мой двоюродный дедушка Марьяненко Михаил Тихонович. «Если Рябчун ехал на лошади медленным шагом, то можно было с ним поздороваться, он мог даже кивнуть в ответ. Но если он несся галопом, то все разбегались. Он сбивал людей лошадью или хлестал плеткой каждого подвернувшегося. Это был зверь».
Мария Захаровна с детьми стала прибирать дом. А в это время хозяин дома, Константин Тихонович, находился на работе в поле.  Он был бригадиром, а в полях стоял еще не убранный урожай подсолнуха. Техника не применялась, лошадей и людей каждый день становилось все меньше и меньше. Не кем было убирать, не на чем было увозить. Подсолнух убирали так. Женщины срезали шляпки, а стебли оставались стоять. Затем поле делилось между колхозниками, и те в неурочное время убирали стебли подсолнечника. Потом, кто как мог,  увозили или уносили по дворам. Стеблями подсолнуха, соломой и камышом топили печи. Так как все это сгорало моментально, то возле печки обычно сидел, кто ни будь из детей, и все время подсовывал и подсовывал в печку такое топливо. 
Вскоре после обысков, деда арестовали и посадили в Стансоветовский подвал. Этот подвал и здание Стансовета сохранилось. Я его хорошо осматривал. Подвал, в котором содержались задержанные, был расположен точно под кабинетом председателя Стансовета Рябчуна С.Ф. Вход в подвал и дверь в кабинет Рябчуна были расположены рядом. 
Примечательная личность был Рябчун. Мать говорила, что это была «неприятная лисья морда». А Михаил Тихонович Марьяненко говорил, что это был «просто Зверь». На Новотитаровском старом кладбище есть могила Рябчуна. Он похоронен вместе с женой. Его фотографию постоянно разбивали, а фотографию жены не тронули. А жаль, что нет фотографии. Хотел бы я на него посмотреть. Великолепно характеризуют Рябчуна следующие факты:
Семью Марьяненко он знал прекрасно. С моим дедом, Константином Тихоновичем они были ровесниками. Оба 1886 года рождения. Когда в 1929 году в станице проходила сплошная коллективизация, то по личному указанию Рябчуна, Константин Марьяненко был назначен в колхозе бригадиром. Позже по его же рекомендации, Константина Тихоновича направили в Тверскую губернию, создавать там колхоз. А в 1933 году, по инициативе того же Рябчуна, деда бросили в стансоветовский подвал. Это Рябчун составлял списки на арест, и лично присутствовал при приеме арестованных. Он принимал участие в допросах. Интересно смотрел ли он в глаза Константина Марьяненко когда того избивали по ночам в стансоветовском подвале? А зная, что за личность этот Рябчун, надо полагать, что и сам он прикладывал руки.
Деда истязали, но он ничего не рассказал, где спрятал зерно, иначе бы зерно отобрали, и его семья сразу бы вымерла с голоду, как многие другие. Моя мать вспоминала, что когда из подвала Константина Тихоновича  привезли к вагону для отправки в ссылку, он был измотан. У него часто из носа текла кровь.  И бабушка всё спрашивала мужа. Тебя там били? На что тот отвечал, нет, меня там гладили.
Была середина апреля, в станице распустились деревья. По воспоминаниям Марьяненко Якова Константиновича 16 апреля 1933 года во двор к родителям явились вооруженные лица и сообщили, собирайтесь, вас  высылают. На сборы дали 1 час. С собой можно было взять только то, что можно унести в руках.


 Моя мать Анна Константиновна, будучи 15 летней девчонкой, в тот день находилась на работе в поле. Прискакал верхом на лошади подросток и прокричал. «Эй, Марьяненьчиха, ты чего тут вошкаешься? Бижи до дому, твоих уже повызлы». Прибежала мать, а дом весь перевернут вверх дном. Подняла она с пола свою любимую кашемировую черную шаль, которую ей отец привез из города в 1928 году, и побежала догонять своих. Эту шаль мать сумела сохранить даже в ссылке. (В 1978 году я ее использовал как черный фон, при фотографировании и мать ругала меня за то, что я гвоздями ее прибивал.)
Имеется фотография подворья Константина Тихоновича. Подворье состояло из хаты, сарая с подвалом и летней печки с навесом. В хате было две комнаты и маленькие сени. И вот из этого подворья, теплым весенним днем в середине апреля 1933 года вся семья Марьяненко была выслана на Чулым

Высланы были:
-Марьяненко Константин Тихонович, 1886 г.
-его жена Марьяненко (Яланская) Мария Захаровна  1888г. и дети:
-Дарья 1912г.
-Иван 1914г.
-Анна 1918г.
-Василий 1920г.
-Яков 1922г.
-Константин 1924г

На фото в центре, сидит моя бабушка Марьяненко (Яланская) Мария Захаровна. Стоят слева на право: Гриценко Василий Иванович (муж Дарьи), сын Иван Константинович и Усок Сергей Васильевич (муж Анны) мой отец.
Фото сделано по случаю приезда Ивана Константиновича из Красноярска в  1956 г. На фотографии хорошо видно подворье, в котором жила многодетная семья моего деда Константина Тихоновича. Советская власть посчитала, что обладатели такой недвижимости являются зажиточными кулаками, и поэтому их следует репрессировать. Из этого подворья семья Марьяненко в 1933 году была выслана в Сибирь, на Чулым.

Рядом с вокзалом были пустые хаты. В одних никто не жил, там все уже умерли, и они стояли заброшенные. А из других хат, где еще кто-то еще был живой, людей выгнали, а туда стали сгонять семьи, предназначенные к высылке. А когда уже семьи грузили в вагоны, то привезли и арестованных мужчин. Грузили ночью. Вагоны были деревянные, грузовые (телячьи, говорила бабушка).
          
В углу вагона, в полу была прорезана дырка, это туалет. Завесили его тряпкой. У моего деда была карта. В вагоне Константин Тихонович на карте отмечал станции. Потом, вспоминала Анна,  отец сказал:
- Моя карта закончилась.
(Наверное, у него была карта европейской части СССР).
Людей в дороге практически не кормили. Давали одну селедку на 5 человек в день. В дороге люди продолжали умирать, умер и родной брат моей бабушки Яланский Иван Захарович. Состав останавливали где-нибудь в поле и из вагонов выгружали умерших. На станциях, когда заправляли паровоз водою и углем, людей из вагонов не выпускали, но дети могли набирать воду.
Тем временем наступил май 1933г. Весна пришла и в Сибирь. Зеленая трава и цветочки уже выглядывали по обочинам Транссиба. Но по ночам иногда бывали легкие заморозки. Я искал данные о погоде в мае 1933г. на станции Татарка. Нашел только в городе Омске. Это по сибирским меркам рядом, всего 158 км.

Дата Дневная температура, °C
Кол-во
осадков, мм

мин.
средняя макс.
1 мая 1933 7.1 9.8 12.4 2
2 мая 1933 3.8 15.7 21.8 0
3 мая 1933 12.4 20.9 28.8 0.4
4 мая 1933 11.1 16.5 22.7 0
5 мая 1933 10.5 13.1 16.2 0
6 мая 1933 2.7 8.7 12.9 2.6
7 мая 1933 2 4.5 10.1 0.1
8 мая 1933 -2.3 3.2 6.1 0
9 мая 1933 -0.6 3.6 5.8 3.2
10 мая 1933 0.6 5.2 9.5 2.8
11 мая 1933 1.8 6.2 10.8 0
12 мая 1933 0.6 5 12.6 3
13 мая 1933 2.5 5.5 10 0
14 мая 1933 0.4 6.8 10.3 1.3
15 мая 1933 5.9 8.3 9.9 2.7

Рис. № 14. Архивные данные о  погоде в Омске в мае 1933г. (Применительно станция Татарка).

 Где-то в эти числах, по моим расчетам, эшелон со спецпереселенцами  прибыл на  станцию Татарка. Это была небольшая станция, одна из многих на Транссибе. До Москвы 2879 км.

Мать вспоминала, что когда состав прибыл на станцию Татарка, к нему как обычно подошли железнодорожные рабочие. Один из них стал двигаться вдоль вагонов и стучать молотком с длинной рукояткой по колесам. Другой стал возиться возле водонапорной колонки. Из паровоза вылезли машинист и кочегар, и тоже направились к водонапорной колонке. У здания станции стояли и разговаривали женщины. Моя мать выскочила из вагона, чтобы набрать воды. Одна из женщин подошла к ней и спросила: «Девочка, ты с Кубани? Правда ли что у вас там голод?» Анна рассказала ей, что в станице страшный голод, что люди умирают целыми семьями и покойников на телеге навалом возят на кладбище в общую яму. В станице жители съели собак, котов. Слушая Анну, женщина заплакала и сказала. Послушай, девочка, мой муж работает на железной дороге, этот поезд еще долго будет стоять, ваш паровоз будут заправлять водой и углем. Пойдем со мной, я тебя накормлю. Видно внешний вид моей матери и рассказ о голодовке на Кубани очень ее растрогали.


Идти пришлось всего несколько минут. Дом, в который она привела Анну, находился недалеко от станции. Мать запомнила, что стены у дома снаружи были деревянные, не беленные, не крашенные, какие-то серые. То ли дом, то ли барак. И другие дома рядом были такими же мрачными.
Женщина накормила Анну. И пока Анна ела, она все время расспрашивала про Кубань. Провожая Анну, она дала ей буханку хлеба и вареной картошки. Анна поблагодарила свою кормилицу, но та только с горечью молча, махнула рукой.


Когда Анна вернулась на станцию, поезда уже не было. Она испугалась. Что делать? Пошла обратно к женщине домой. Та ее успокоила. Не переживай, девочка, мой муж посадит тебя на следующий поезд, и ты догонишь свой эшелон.
 Эта добрая женщина пошла с Анной снова на станцию. Один из  железнодорожников, тот, что стучал молотком по колесам вагонов, был ее мужем. Она рассказала ему, какая у девочки проблема. На улице было ветрено и холодно, Анну завели в помещение станции и сказали, чтобы она никуда не отлучалась, скоро подойдет следующий поезд.
Когда на станцию пришел длинный товарный поезд, женщина с мужем посадили Анну на паровоз в кабину к машинисту. В кабине  паровоза было тепло. Анна, от тепла и горячей пищи, стала дремать. Ночью, когда ее разбудили, и она вылезла из поезда, то увидела стоящий в поле свой эшелон, на вагонах которого мелом было надписано «Спецпереселенцы». Стала она стучаться в свой вагон. Ей открыли, а там родители не спят, переживают. Мать плачет, Ганну потеряли.  Обрадовались, они и ей и вареной картошке. Анна рассказала про женщину из станции Татарка. Только теперь в вагоне ей вдруг почему-то подумалось, что эта женщина как-то была связана с Кубанью. Анна пожалела, что не спросила ее об этом.

 Во время стоянки в чистом поле, из вагонов выгрузили умерших, после чего эшелон двинулся дальше по легендарному Транссибу. Вагоны болтались из стороны в сторону, беспрерывно стучали колеса на рельсах, черный дым с искрами вылетал из трубы,  протяжно и громко кричал паровоз, а в вагонах стонали и умирали ссыльные.
Казалось, что этой дороге не будет конца. После станции Татарка ехали еще несколько суток. В затхлом полутемном вагоне все дни были однообразные. То двигались, то стояли. Наконец состав прибыл на станцию Ачинск. Это уже был Красноярский край.

Когда прибыли на станцию Ачинск было утро. Приказали всем выгружаться.  Появилось много новых охранников, помимо тех которые  сопровождали эшелон. Они торопили людей, кричали и строили их в колонны. Потом кто-то скомандовал и вся масса двинулась. Шествие было не долгим. Всех привели в баню. Где находилась баня, мне не удалось установить, хотя я писал запрос в Новобирилюсы. По всей видимости, где-то недалеко от вокзала. В какой-то инструкции ГУЛАГа, наверное, значилось, что прибывающих людей следует санитарно обработать. Вот и загоняли людей партиями в это сырое и грязное  помещение с очень тусклым электрическим освещением. Мужчин загоняли в одно помещение, а женщин в другое. 
Молодые девчата, женщины, старухи, дети, все стояли в бане на  мокром полу. Стояли в две шеренги, грязные, завшивленные, костлявые. Разбитная баба командовала: «Всем снять платки, первая шеренга два шага вперед». И первая шеренга призраков, снимая платки, передвинулась. Подошли несколько мужчин и стали их стричь. Стригли  наголо. Причем эти «парикмахеры» были наглые, общюпывали женщин и неаккуратно стригли. Я думаю, что это были тоже зэки, но особые. Они, наверное, по блату попали сюда, чтобы поглазеть на женщин. Постриженные женщины, молча плакали и стыдливо, сразу же заматывали голову. Пятнадцатилетняя Анна, которой на вид было не более тринадцати лет, стояла в первом ряду. В это время стригли ее мать. Стригли спешно, не ровно, как стригут овечек, с огрехами и клочками. Потом так же стригли двадцатилетнюю ее сестру Дарью, когда-то черноволосую красавицу-казачку. Пока стригли Дарью, и внимание «стригалей» отвлеклось, Анна осторожно передвинулась, пропуская кого-то, и тихо шагнула в задний ряд.  Быстро замотала голову платком. А когда стали стричь вторую шеренгу, она опять перешла к матери в первую. После стрижки, всех женщин загоняли  мыться, но Анна не снимала там платка, не помнит, как мылась, У нее была одна мысль,- поскорее вырваться отсюда. Только потом в палатке, в тайге на Чулыме, в том месте, которое назвали поселок Полевой, она сняла платок. Обступившие стриженые женщины смотрели на неё как на чудо и плакали. Анна стояла с расчесанными волосами до пояса

После бани всех построили и повели к реке Чулым. На пристани к ним добавились еще спецпереселенцы из Ставропольского края. При погрузке всех разделили. Больных, женщин с детьми и стариков погрузили на баржу. Мать рассказывала, что на баржу так же были погружены плуги, бороны. Я не выяснил, кто их грузил и откуда взялся этот маскарад. Тех, кто был покрепче, посадили на большие лодки. В каждой лодке размещалось человек по 20. Мужчин посадили за весла, и они по очереди гребли. Среди «лодочников» была наша родственница Яланская Ефросинья Ивановна. Вот она и рассказала мне об этом. Она рассказывала, что в лодке, на которой плыли они, за руль сел мужчина, высланный из Ставропольского края, а на нос лодки посадил свою дочку лет десяти. Лодка плывет, а девочка кричит:
 -Тятя, коряга,
 -Тятя, снова коряга.
  Так и плыли.


Я забыл спросить Ефросинью Ивановну о том, сколько времени длился их заплыв и как они ночевали. Теперь уже уточнить не у кого, разве что только в красноярских спецархивах. А на барже люди плыли без остановок. Они сидели и лежали на палубе корчились, стонали, умирали. Через них перешагивали. Мать вспоминала, что матросы все время пили и плясали под гармошку. А один стоял на носу парохода с шестом и замерял глубину. Сквозь дрему слышался его голос:
- два,
- два с половиной,
- три,
- не маячь.

Пароход плыл все дальше и дальше. Поворот за поворотом. Мать вспоминала, что по сторонам попадались то мели, то крутые берега. Рядом с пароходом плыли коряги и упавшие в воду стволы деревьев. Иногда матрос багром отталкивал их. А кругом стояла дикая тайга, ни жилья, ни огонька. Край медведей. Преодолевая Чулымские бесконечные петли, пароходу приходилось плыть то возле одного берега, то возле другого, то посередине.
На одном из поворотов реки пароход наскочил на мель и баржа оторвалась. Один из  матросов не растерялся и перепрыгнул с парохода на баржу. Он стал бросать веревку на берег. Бросит на дерево, а оно согнется, и веревка соскакивает. Снова бросает, и снова веревка соскакивает. Наконец ему удалось зацепиться за толстое дерево. Подплыл на лодке и другой матрос. Вдвоем привязали они баржу к деревьям на берегу. Пароход долго пытался сорваться  с мели, но не смог. Тогда стали подавать сигнал. Всю ночь сигналил пароход, один длинный гудок и два коротких. Мать говорила, что никогда не думала, что кто-либо им поможет в этой глуши. Под тоскливые сигналы парохода выгрузили на берег умерших и закопали. Мать рассказывала, что вокруг была такая красота, что дух захватывало. Цвело море цветов, слышался их запах, щебетали птицы, а на берегу росли высокие кедры и елки. Она даже подумала, что вот нас привезут на место, мы построим себе дом и возле дома я обязательно посажу елку. Пусть она вырастит такой же высокой и красивой. На другой день верхом на лошади приехал бородатый мужик. Сзади него на поводу шла другая лошадь, на спине которой было привязано большое колесо. Матросы вместе с мужиком привязали к колесу срубленную толстую жердь, пристегнули лошадь. Лошадь пошла по кругу и стала тянуть пароход. К вечеру пароход сняли с мели, прицепили баржу и поплыли дальше. Опять матросы плясали  под гармошку и стонали умирающие.

Когда приплыли на место, где сейчас п. Полевой, там была большая гарь. Туда и пригнали казаков. Сказали вот ваше место жительства. Это был шок. Все женщины просто, завыли от горя. Люди поняли, что их привезли сюда в дикую тайгу не жить, а умирать. Уже тяжело больной Яков Константинович Марьяненко мне рассказывал, что этот вой просто по коже драл. Все семьи были с детьми, которые только начинали жить. И всех их пригнали на смерть.
 Когда в 2006г. внучки Константина Тихоновича и Марии Захаровны Тамара Ивановна и Татьяна Ивановна, ездили в пос. Полевой, на могилу к деду Константину, местные жители им рассказали, что до сих пор  помнят, как выли женщины, когда их выгрузили с баржи. Теперь у местных даже предание существует, что потому и назвали поселок ПОЛЕ ВОЙ.

Разместили спецпереселенцев в армейских палатках, в каждой примерно по 20 человек. Мужчин и женщин заставляли работать на заготовке леса, на ловле рыбы, на постройке бараков для охранников, на раскорчевке леса. Заставляли женщин с детьми собирать черемшу, которую отправляли куда-то еще дальше. Моя мать говорила, что значит, где-то людям еще хуже нашего. На Чулыме был ад. Жизнью это существование называться не могло. Люди,  умирали ежедневно. Всех умерших хоронили, без гробов, в общих ямах. 
Константин Тихонович таял на глазах. На заготовке леса он пробыл лишь до конца лета и окончательно слег. Чем ближе к зиме, тем ему становилось все хуже и хуже. Холода наступили не по-кубански рано. Пошли дожди, и в палатках стало сыро. Одежда и вещи не высыхали. Смертность среди ссыльных резко возросла. Сказалось и то, что ссыльные пережили страшный продолжительный кубанский голод 1932-1933гг, когда доходило до людоедства.  Кроме того многих мужчин перед ссылкой физически истязали. Потом был изнурительный этап в телячьих вагонах, и на барже по Чулыму. Не вынес дороги и умер в вагоне Яланский Иван Захарович. Его вместе с другими умершими просто выгрузили в поле из вагона, и поезд продолжил путь. А тех, кто все-таки не умер в дороге, те умирали в тайге на Чулыме. Их косил голод, холод и изнурительный труд. Трудились все, даже дети.
Закончилось короткое лето, ночи стали холодными. Однажды в Полевой прибыл какой-то начальник из Ачинска и стал материться и орать. «Вы что сдохнуть все хотите? Через неделю морозы начнутся, немедленно копайте землянки, срок - неделя. Стали делать землянки. Из речного камня и глины сложили печки, вместо двери натянули тряпки. Мастерицей по печам была Калячкина (Яланская) Харытына Ивановна. Она и после возвращения из ссылки выкладывала печки в станице. И говорила, что это нужда научила ее такому ремеслу. В землянках размещались по 2 семьи. Семья Константина Тихоновича Марьяненко разместилась с семьей Яланского Ивана Захаровича. После его смерти осталась жена и восемь детей.

Нашел я в интернете фотографию землянки спецпереселенцев Пермского края. В поселке Полевом землянки были еще хуже, без рубероида на крыше, да и сама землянка была очень маленькой. Крышу выстилали хвойными ветками. Никаких буржуек для отопления тоже не было. Но общее представление сделать можно.


На Чулыме все было направлено на их уничтожение.  Росло и росло кладбище. Еды не было. Женщины и дети побирались по соседним поселкам. А соседние посёлочки были маленькие, прокормить всех, конечно же, не могли. Местные жители иногда давали картошку или свеклу. Но в основном меняли. Меняли на продукты всё:  одежду, подушки, платки, шали.
Мать вспоминала:
Был у нее брат Васьк;. Ближе всех он был для нее, да и младше ее был только на 2 года.
Мужики ловили рыбу. Ваську удалось украсть 2 рыбины.  Он прибежал в землянку, а там мать его с ножом сидела перину латала. Он бросил рыбу и тикать. Мгновенно бабушка распорола перину и запихнула в неё рыбу. Прибежали охранники, стали искать рыбу, но так и не нашли.
Помнится мне давний рассказ матери как она с Васьк;м ходила в поселок менять барахло на продукты.  Мать говорила, что мы с Васьк;м всегда что-нибудь приносили. Да и сами поедим что-нибудь. А пойдет кто другой из семьи, так не всегда удастся ему что-либо выменять. Особенно стеснялась просить Дарья. Да и местные разборчивые стали. Припрешь им подушку, просишь за нее хлеба или муки, а хозяйка в дом заводит, показывает, а там этих подушек под самый потолок, Титаровцы снабдили. Вскоре раздобыть еду стало еще трудней. Менять уже было не на что. Но все равно ходили в Исаковку, в надежде раздобыть хоть какую-то еду. Иногда там удавалось в каком-нибудь дворе из корыта для свиней набрать картошку с помоями. Побирались все. По всей Исаковке начались кражи.

А с наступлением зимы жизнь стала просто невыносимой. Одежда у всех была южной, валенок не было, рукавиц тоже. Стали сами шить рукавицы из разного тряпья. Чтобы отапливать землянку необходимо каждый день заготавливать валежник, дрова. Ходить приходилось все дальше. Большую трудность представляла ходьба по снегу. А Константину Тихоновичу становилось все хуже и хуже. Он уже не мог ходить и лежал в землянке.
Вспоминала мать:
 «Наступил декабрь. Еды не было. На католическое Рождество, 25 декабря, стоял ужасный холод, все вокруг завалило снегом. Мы с Васьк;м тайком пошли в Исаковку, чтобы попытаться там раздобыть каких-либо продуктов. Деревня эта очень маленькая. Не то, что наша кубанская станица. Нам удалось  выпросить у местных жителей немного мерзлой картошки и 2 свеклы. На Чулыме зимой темнеет рано. Стали торопиться обратно. А Мороз был лютый. Одежда же у нас вся кубанская, она не согревала. Замерзли мы. По снегу двигаться  приходилось с большим трудом. Вскоре Васьк; выбился из сил. Вначале мы  чередовались. То он шел впереди то я. Но глубокий снег замучил нас. Смотрю, а он уже впереди меня не может идти стал останавливаться, отставать.  То к одному дереву прислонится то к другому. Прошла я еще немного вперед, оглянулась назад, и вижу, что Васьк; возле дерева сидит. Вернулась я к нему, а он глаза закрыл и не шевелится. Стала я его тормошить, подымать. Не встает, молчит  и глаза не открывает, Я плачу, прошу его:
 - Васько, уже блызько, ходим.  Слышу, он пробормотал: «Я чуть-чуть посплю, только чуточку».
Ворочаю его, пытаюсь поднять, лицо ему тру, за одежду дергаю. Васёк пошли, говорю, иначе пропадем.
Нет, говорит, я только немножко отдохну.
Тяну его за рукав. Потом толкать стала. И все-таки растолкала.  Поднялся он. Я все вещи на себя навьючила, а его впереди себя подгоняю.
Когда мы уже совсем рядом с землянками  были, я  побежала, крик подняла, кто-то из мужчин выскочил. Принесли Васька в землянку. Стали его растирать. Только к утру, он пришел в себя».
В эти декабрьские дни стояли морозы за 20 градусов.  Ссыльные вымирали. Через несколько дней умер и мой дед Марьяненко Константин Тихонович. Умер он тихо на куче тряпья в углу землянки.
Было ему 46 лет. Умирая,  сказал жене и детям, Разве я думал, что придется мне вот так помирать. И еще наказал, чтобы они убегали отсюда, иначе все тут  сгинут. Перед самой кончиной говорил, что очень хочет меда. Мария Захаровна засуетилась, а вдруг в этом проклятом, богом забытом месте у кого-нибудь есть ложка меда? И нашлась. Ходили. Упрашивали местных, умоляли. Только Константин Тихонович прикоснулся к меду и умер, словно получив причастие.
Было 29 декабря 1933 года. Лютый мороз, заснеженные людские норы, заснеженная тайга. Похоронили Константина Тихоновича на глубине по колено.  Бережно завернула Мария Захаровна своего мужа в рядно и с детьми похоронила. 
Я нашел данные о погоде за декабрь1933г. в Красноярске, а в Полевом было еще холоднее.
Красноярск, декабрь, 1933
Дата Дневная температура, °C Кол-во
осадков, мм
мин. средняя макс.
25 декабря 1933 (Рождество) поход с Васьком в Искакову. -22.4 -19.9 -17.7 0.7
26 декабря 1933 -27.1 -24.3 -20 0.6
27 декабря 1933 -30.8 -26.9 -25 0
28 декабря 1933 -31.6 -25.7 -22.1 0
29 декабря 1933 умер Константин Тихонович -22.9 -21.9 -20.8 0
30 декабря 1933 -22.3 -20.4 -18.6 0
31 декабря 1933 -20.3 -14.7 -13.4 0.4


Так в канун Нового 1934 года в 45 лет осталась Мария Захаровна вдовой с  шестью детьми (меньшим было 9 и 11 лет). Мария Захаровна стала организовывать побег. Решено было убегать раздельно. Кто-то да вырвется. Распределили остатки одежды. На проезд нужны были и деньги, а их не было. Выделили вещи, которые старались продать.
Первой бежала старшая дочь Дарья, с братом Василием, но их сразу же поймали на вокзале в Ачинске и отправили в тюрьму в Красноярск.

После тюрьмы Дарья жила на поселении в Красноярске в бараке, на ул. Лассаля № 55. Работала на стройке. Вышла замуж за ссыльного из Ростовской области Василия Гриценко. В ссылке у нее родились две дочери. Антонина и Любовь.  Вернулась она с семьей  на Кубань только в 1951 году, и через 2 года умерла. Прожила всего 41 год

Вторым бежал Иван, было ему 19 лет. Как он рассказывал, собралась группа ребят примерно одного возраста. Шли они долго, останавливались в деревнях, просились на ночлег. Местные жители обычно пускали их и даже подкармливали. С ними была девушка, которую в каждом селе мясные женихи сватали.  Передвигались беглецы от села к селу вдоль Транссиба. В деревнях подворовывали одежду, которая сохла после стирки, сушили ее у костра, после чего в других деревнях меняли на продукты. Цеплялись на проходящие товарные поезда. Ивану удалось добраться до Москвы, но там, на вокзале он был пойман и осужден на  5 лет. Отбывал срок в Дмитровлаге. Работал на строительстве канала Москва-Волга им. И. В. Сталина. Это был настоящий рабский труд. Работал он на общих земляных работах с киркой и лопатой. Выжил, наверное, благодаря молодости и хорошей наследственности.

После освобождения Иван был отправлен на поселение в Красноярск


Четвертой из ссылки бежала моя мать Анна. Было ей 15 лет. Накануне Мария Захаровна в Исаковке нашла местного проводника, который согласился на санях вывезти Анну и еще одну женщину с девочкой 5 лет. Проводник предложил двигаться не в Ачинск, где на станции постоянно дежурили сотрудники милиции и проверяли у всех документы, а в Асино. Сейчас это город в Томской области. Но расстояние было очень большим, более 300 км. Беглецы, конечно же, согласились. Мать потом всю жизнь с благодарностью вспоминала проводника, и фамилию его называла, но я забыл. Очень простая, русская, фамилия, Зырянов? но я столько раз пытался вспомнить ее что, кажется, теперь совсем запутался. Упрекаю себя, что не записал. Мать говорила, что он очень многим помогал уехать. Но, правда, не бескорыстно. За то чтобы он вывез мою мать, Мария Захаровна отдала ему ручную  швейную машинку «Зингер».
Мать вспоминала: Шли они пешком по тайге, проводник и ребенок были в санях. На голове у матери был толстый платок, завязанный за спиною. Отошли всего немного, как вдруг, навстречу им едут 2 всадника с ружьями и в меховых рукавицах до локтей. Мать таких рукавиц прежде не видела. У беглецов душа в пятки ушла. Проводник остановился. Что это ты Зырянов часто встречаешься с нами? 
-«Да вот с леспромхоза везу жену вольнонаемного с детьми, муж у нее помер». Короче какую-то небылицу наплел им. Покурили они и разъехались.


Шли по тайге  11 дней. Мать вспоминала, что тайга ей казалась просто бескрайней. Проводник все время придерживался Чулыма. Но эта река очень сильно петляла и часто приходилось уходить от нее в сторону пробираться через бурелом, по несколько раз пересекать русло. Мать вспоминала, что Проводник смешно рассказывал про Чулым. Повороты реки называл «кривунами», а рукава, «старицами». Говорил, вот пройдем еще два «кривуна» и станем на ночевку.
Мать рассказывала, что одежда у нее была не только не приспособленная к сибирской зиме, но еще и вся очень изношенная, продуваемая. Поэтому всю дорогу она мерзла. От снега намокали валенки, которые в дорогу дал ей проводник. Валенки приходилось каждую ночь сушить у костра и оберегать, чтобы они не прогорели. Беглецы боялись, что на них нападут дикие звери. У проводника было ружье, и это немного успокаивало. На ночь он выпрягал лошадь и привязывал ее длинной веревкой к дереву. Все время переживал за нее, просыпался, подкладывал ветки в костер, чтобы тот ярче горел. В тайге с треском, видимо  от мороза, падали деревья. А беглецы шли и шли все дальше и дальше, и казалось, что  эта тайга никогда не кончится.

 Дни были короткими. Светало в десятом часу, а  в четыре часа дня солнце уже садилось. Когда становились на ночевку, проводник давал команду собирать дрова, и еловый лапник. На ночь разводили костер, вокруг которого укладывали хвойные ветки и на них дремая пытались согреться и скоротать долгую ночь.


Еды было мало, варили в котелке, мерзлую картошку, добавляли овес, который с собой вез проводник для лошади, сухари. Вечером пили вдоволь кипяток с хвойными ветками, благо кругом был снег. Проводник указывал на дерево и советовал под ним поискать кедровые шишки. Вскоре, как рассказывала мать, я поняла, что когда шишка падает, то на снегу видна ямка. Мы ковыряли снег и собирали кедровые шишки. Но их было мало, и они плохо раскрывались, рацион кедровыми орехами не восполнили.

Устроиться на ночлег было всегда не просто. Очень много сил и времени приходилось тратить на сбор валежника. Хотелось уже отдыхать, а нужно было сделать еще очень много дел. Собрать дрова, наломать сосновых веток (лапника), разложить его возле костра. Проводник требовал, чтобы дров было много. Зимняя ночь длинная, жечь костер приходилось более 12 часов. Иногда, в пути, перед самым вечером он подбирал подходящие крупные коряги и складывал их в сани. Но, как говорила мать, делал это  с неохотой. Он очень жалел лошадь, не сильно ее нагружал, вечерами всегда укрывал попоной. Проводник всегда старался на ночлег выбрать такое место, чтобы вокруг было как можно больше дров.
Снег для лошади не мог заменить воду. Поэтому под руководством проводника в ведре растапливали снег. Делали это вечером и утром. Ведро ставили возле костра, и все время добавляли в него снег. Почему-то его приходилось собирать очень много. Еще нужно было приготовить ужин, вскипятить чай. Над костром проводник вешал котел и в нем варили еду. Ночи были длинные, а вокруг стояла холодная темень. Отойти от костра было опасно, и до утра все находились возле огня. Но это давало возможность все-таки отдохнуть, обсохнуть и согреться.

Мать вспоминала, что ей всегда казалось, что сани двигались очень быстро, и она еле поспевала за ними. Одна нога шла по санному следу, а другая по рыхлому снегу. Посредине, где шла лошадь, идти было труднее.   
И когда, казалось, что двигаться дальше, уже больше нет сил, проводник их обрадовал. Он сказал, что завтра мы будем на месте. На другой день они дошли до Асино, попрощались с проводником. За время побега, он для них стал почти родным человеком.
 Проводник пошел куда-то ночевать, а беглецы, не имея документов и средств, остались на улице. Нужно было двигаться дальше.
Тут следует сказать, что от самой станции Асино поезда не ходили в 1934 году. Железную дорогу только строили. Каким-то образом беглецы смогли преодолеть еще 100 км до Томска. Допускаю, что туда ходили рабочие поезда, ведь велась стройка железной дороги. Или им что-нибудь посоветовал проводник. Не известно. Но это уже была не дикая тайга. Беглецы могли двигаться по дороге. Возможно, что кто-то их подвозил, ведь сибиряки люди добрые.
А дальше без денег и еды, из Томска они сумели добраться до Москвы.  Сколько на это потребовалось дней, я не могу сказать. Может мать про это не говорила, может я забыл. Думаю не менее 2 недель. Голодали. Побирались на станциях, прятались от любых людей в форме, и все-таки ехали.

В Москве у напарницы были какие-то родственники, у которых они переночевали и одолжили денег на билет для моей матери. Сейчас это уму непостижимо, чтобы незнакомой, по сути дела, беспризорнице, кто-то мог одолжить денег. Во дворе дома, где они остановились, было почему-то много военных. Это очень напугало мать. Да и муж московской хозяйки тоже был офицером. Мать  вспоминала, что он беспрерывно выходил покурить, нервничал. Я сейчас думаю, что причиной его волнения, возможно, было внезапное появление беженцев. Хотя может быть, просто жизнь у него была такой.
На другой день мать отправилась из Москвы одна, а ее попутчица с дочкой осталась у родственников. Езда в поезде на этот раз Анне показалась благостью. Это был не телячий вагон для спецпереселенцев и не вонючая нора в поселке Полевом, не одиннадцатидневный поход через зимнюю тайгу. И даже не безбилетная поездка из Томска. Она ехала как человек в общем вагоне, который был набит людьми, но на третьей полке можно было лежать! Было тепло и главное, она ехала домой! В соседнем вагоне брала кипяток, а еду выпрашивала на станциях. Мать с особой благодарностью вспоминала всех сибиряков, которые встречались на ее пути и давали еду. Вообще она говорила, что в Сибири живут добрые и  отзывчивые люди. Без них она бы сгинула. И на станции Татарка, и в поселке Полевом, и Исаковке, и на всех сибирских станциях, всегда она встречала отзывчивых, бескорыстных людей. Но с особой  благодарностью вспоминала Исаковского проводника за то, что тот вывез ее из ада. Мать говорила, что зимний побег из ссылки был не легче самой ссылки. Она сильно похудела, лицо и руки ее обветрились, и потрескались. Когда она пришла в станицу, родной брат Алексей ее не узнал.
Мёрзнущая и постоянно голодающая, без документов, прячась от всех, она все же благополучно добралась до Кубани. Был февраль 1934 года, конец зимы. Ее встречали теплые кубанские «февральские окна». Ей не верилось, что на полях нет снега. Из Краснодара, она шла в Титаровку пешком. Это были последние километры ее побега. Сразу за городом путь проходил мимо надела отца. (Сейчас на этом месте находится садоводческое товарищество «Нива»). Лесополос еще не было, и степь просматривалась до самого горизонта. Курень был разрушен, но она легко узнала знакомые стены, остатки конюшни. А старые деревья все так же стояли кучкой. Остановилась и заплакала. Заплакала об умершем отце, о матери о братьях. Как там они? Где-то в тайге на Чулыме оставались  еще шестеро самых близких ей людей. Живы ли они? Она еще не знала, что Дарью и Василия поймали в Ачинске и отправили в Красноярскую тюрьму. Она ничего не знала об Иване, который бежал раньше нее. Не знала, жива ли бедная мать и младшие братья.
Когда Анна пришла в станицу, то узнала, что подворье, из которого их высылали, передали уже другим. В их хате поселилась чужая, не местная  семья. Я знаю, что главу этой семьи все почему-то звали «Чалдон». Была это фамилия или прозвище, не знаю. Он был жестянщиком. Приютил Анну старший брат Алексей, который был женат, и его, поэтому не выслали вместе с семьей отца. Жил он на улице Красноармейской 44. Чтобы не стеснять брата, Анна пошла работать в наймы к учительнице, которая жила неподалеку, на улице Луначарского (сейчас это №.172).  Дом у учительницы был большой. Наверное, ее с семьей, вселили в чью-то раскулаченную хату. Мать вспоминала: Вечером к учительнице бывало, придут гости, а она им говорит: Посмотрите, какой хлеб, и пироги сегодня  испекла моя маленькая работница. У учительницы была маленькая дочка. Которая часто требовала: «Пусть  Галя сделает мне гоголь-моголь». Мать после сибирских мытарств, с теплотой отзывалась об учительнице. Работала она у нее бесплатно, за питание. Но когда учительница узнала, что у Анны нет документов, то сказала, чтобы та обязательно получила в Стансовете справку. Иначе она не сможет ее дальше содержать. Страшно было матери, идти в Стансовет, но как она нам рассказывала, хочешь, не хочешь, а надо идти, чтобы получить не паспорт, (их у станичников не было), а метрику. Справку о том, кто ты такой. А справку мог выдать только все тот же председатель Стансовета Рябчун Степан Федорович.
 Мать потом вспоминала: Зашла я в кабинет. Сидит за столом это «мурло», в глаза не смотрит. Это он, Рябчун высылал ее семью. Отца он знал очень хорошо и по работе его в колхозе бригадиром и по командировке Константина Тихоновича в Тверь (Это он рекомендовал  направить отца для организации колхоза в Тверскую область), и конечно же по аресту и по содержанию в подвале. Вот она картина!!! Какие там шекспиры и шолоховы. Когда Константина Тихоновича арестовали, его ведь держали в подвале, который был расположен под кабинетом председателя Стансовета Рябчуна. С.Ф. И вот сейчас палачу захотелось поинтересоваться некоторыми подробностями:
- Где отец, спрашивает.
- Нету отца, Умер в Сибири.
- Надо было ему уехать куда-нибудь, буркнул он, не глядя.
Промолчала мать, а про себя подумала, ведь мог же об этом сказать, раз знал всё наперед. Зашла секретарша, сказала, что не может найти сведения на мать. Рябчун поднял голову и сказал:
- Ищи в Андреевском приходе, все Марьяненки там. (т.е в церковной записи Андреевской церкви.) Мать говорила, что Рябчун всех знал, память у него была отменная.
***
Отправив своих старших детей, последней, убегала Мария Захаровна с двумя маленькими сыновьями. Яковом и Константином. Денег хватило только на 1 билет. Дети ехали безбилетниками. Мария Захаровна говорила, что пассажиры вагона заботились о ней и заранее предупреждали о контролерах. Когда те появлялись, то Мария Захаровна прятала детей в ящики, которые были под сидениями. Вернулась она в станицу в апреле, а жить было негде. Вначале все ютились у сына Алексея. Но потом Мария Захаровна все-таки договорилась с семьей Чалдона, и вернулась с двумя младшими детьми в свою хату. Так и жили несколько лет две семьи вместе. Жили дружно. А моя мать Анна немного пожила у брата, потом у учительницы, а когда получила справку, то ушла работать на ферму, и там же стала ночевать. В 1937 году вышла замуж. А потом была война.

Василий.

Василий остался без отца, в 13 лет. После неудачного побега он был пойман на станции в Ачинске вместе с сестрой Дарьей. Их направили в Красноярск, в тюрьму, а потом Василия перевели в детский приют. Будучи очень смышленым, не по годам, он пошел к коменданту разбираться. И стал требовать, чтобы ему объяснили, за что его выслали, и почему он должен сидеть в тюрьме. Его слова передала моя мать: «Даже если мой отец был в чем-то виноват, почему меня сюда выслали? Ведь Сталин сказал, что сын за отца не отвечает?». В комендатуре Василию показали дело отца. (Выходит успевали бумаги писать и таскать их в Сибирь).
Со слов Василия, Константину Тихоновичу вменялось в вину:
- Был кулаком, так как до вхождения в колхоз имел 4 лошади и 2 коровы.
- В бригаде, где он был бригадиром в 1932 году, не успели убрать подсолнух.
- В 1932 году из бригады пропала кобыла.

Помню, Анна Константиновна комментировала данные обвинения так:
1. Отец первым в 1929 году вступил в колхоз. В 1933 году, когда его арестовали, никаким кулаком он, конечно же, не был. У него из всего хозяйства осталась одна корова на 10 человек семьи.
2. Подсолнух действительно остался в зиму 1932-1933гг. не убранным на одном поле. Причиной было то, что в станице был голод, не хватало людей, лошадей и рабочего скота. Почти вся станица вымерла.
3. Пропавшую кобылу попросту кто-то увел, зарезал и съел. Все списали на бригадира.


Василий в Сибири в Красноярске находился, по-видимому, до 1938 года. Когда вернулся  из ссылки на Кубань точно не известно. Есть фото, где он сфотографирован в Красноярске в 1937 году. А с августа 1940 года он служил в г. Бресте. На службу был призван Новотитаровским РВК.
К моменту нападения немцев на СССР,  прослужил 1 год. Окончил школу младших командиров (школу сержантов). Военное дело ему давалось легко. Он был назначен командиром отделения, и ему было присвоено звание старший сержант. С первых минут войны, 22 июня 1941 года, Василий вместе со своей частью вступил в бой. Весь его жизненный опыт сделал из него отличного бойца. Он, в числе немногих уцелел в Бресте, не раз с боями выходил из окружения. Долго пробирался к своим и ему это удалось. Потом было чудо. Мария Захаровна получила от него письмо. В письме Василий сообщал, что участвовал в страшных зимних боях под Москвой, а сейчас, уже трое суток находится на переформировании в Московском метро. Писал, что, их направляют на Калининский фронт. В конце письма написал, не переживай родня-мамаша. Больше писем не было. В 1942 году Василий Константинович, пропал без вести на Калининском фронте. А его письмо моя мать сожгла. Она рассказывала, что как не приду я к матери, та все сидит с письмом Васи и плачет. Я несколько раз ее успокаивала, а потом не выдержала, взяла письмо и бросила в печку. И долго мы потом вдвоем рыдали…

Ирония судьбы. Только в армии Василий пожил в человеческих условиях. Во-первых, он впервые за последние десять лет, хорошо питался, регулярно мылся в бане. Солдатам показывали фильмы. Он был душой компании, мастерски играл на мандолине. Я не смог узнать, где он этому научился. Но перед уходом в армию, он по рассказам матери, часто играл дома. Вместе с тем, обстановка в Бресте была напряженной, предвоенной. Все чувствовали, что скоро будет война. Постоянно объявлялись ночные тревоги, совершались марш-броски, проводились учебные стрельбы.
В письме к матери из Бреста, он писал, что у них беспрерывно проводятся учения, солдат гоняют, до изнеможения, но кормят хорошо и вдоволь. Моя мать, которая особо выделяла Василия, всегда говорила, что если бы ему сопутствовала удача, то к концу войны, он бы стал прекрасным командиром. Весь его характер и жизненный опыт готовили его к этому. 

Яков.

Про него можно сказать, что он совсем не знал что такое детство. В 10 лет его застала страшная голодовка. В 11 лет Яков перенес высылку в Сибирь, остался сиротой. С 12 лет вынужден был работать в колхозе. Ему очень нравились лошади. Потом была война. Он воевал сапером, прошел от Грозного до Праги. Кавалер орденов Отечественной войны, Красного Знамени, Славы. После войны  работал в колхозе ездовым.  Отобранная при высылке в Сибирь хата, в которой он жил с матерью, считалась стансоветовской. И Яков, которому после войны платили деньги за ордена, все их отдавал, чтобы выкупить свою собственную хату. Однако с 1 января 1948 г. денежные выплаты по наградам и социальные льготы награжденным были отменены. Было трудно, пришлось как-то выкручиваться. Но хату, в конце концов, он выкупил. Умер в 2000 году.

За ордена и медали выплаты составляли (руб./мес.): за орден Ленина - 25; ордена Красного Знамени и Отечественной войны I ст. - 20; ордена Отечественной войны II ст., Красной Звезды, Славы I ст. - 15; орден Славы II ст., медали «За отвагу» и Ушакова - 10; орден Славы III ст., медали «За боевые заслуги» и Нахимова - 5 руб. За остальные ордена и медали денежных выплат не полагалос

Константин.

Был самый младший в семье. Тоже, как и Яков, не зал детства. В 9 лет остался без отца. С 12 лет работал в колхозе.  Из-за высылки и работы в колхозе не мог получить школьного образования. С 18 лет был призван на фронт. Когда закончилась война, ему исполнился 21 год. Он  воевал на Голубой линии, ни разу не был ранен. Потом всю жизнь гнался за образованием. Сумел после войны в вечерней школе получить среднее образование.  Затем с отличием окончил сельскохозяйственный техникум. Работал главным ветврачом колхоза. Очень помогал людям. Умер в 1994г.
               
Алексей.

Старшим сыном у Марьяненко Константина Тихоновича был Алексей. Он родился в 1907 году. Был мастером на все руки. Умел сам шить сапоги (в которых он на снимке) умел делать деревянные коньки и хорошо на них катался на Понуре. Когда жили единолично, Алексей был хорошим хозяином. Моя мать рассказывала, что в 20 годах 20 века Алексей был в Екатеринодаре на сельскохозяйственной выставке. На стенде он увидел семена особой высокоурожайной пшеницы и выпросил себе горсть. Там же на выставке он взял семена хлопка. Потом, как Робинзон Крузо, несколько лет зернышки размножал, сохранял. Как рассказывала мать, наконец-то ему удалось получить пол мешка этой пшеницы. Но было уже поздно. Наступила коллективизация и голодовка. Пшеницу съели, а из хлопка собрали вату, которой хватило только на то, чтобы Мария Захаровна пошила телогреечку для Вани, двухлетнего сына Алексея.  Женился Алексей в 1928 году. До войны у него родилось три сына. Иван в 1930 году, Григорий в 1935 году и Николай в 1938 году. Так как Алексей был женат, его не выслали в Сибирь вместе с родителями. Работал в колхозе. Когда началась Отечественная война,  был мобилизован на фронт 28 июня 1941 года.  С первых дней войны пропал без вести. После войны приходил к жене однополчанин Алексея. Рассказал, как они вместе были в концлагере. Он сообщил, что Алексей помер в плену на территории Украины в 1943 году от дизентерии. У Марии Захаровны четверо сыновей воевали на фронте. Двое из них не вернулись.


***
Моя мать, когда вернулась из Сибири, работала в местном колхозе. Во время войны, с другими колхозниками, копала противотанковые рвы, носила снаряды 12 километров в станицу Нововеличковскую на передовую. С двумя малышами на руках, перенесла оккупацию. После войны из плена вернулся ее муж (мой отец). В семье родилось еще трое детей. Умерла мать в 1986г. Я в интернете нашел статью, что в поселке Полевом на месте общего захоронения умерших спецпереселенцев установили кедровый крест.
Очень жаль, что никого из участников высылки, среди моих родственников, уже нет в живых. Мне трудно даже представить себе, что  значило бы для всех них, увидеть фотографию кедрового креста, установленного в поселке Полевом. Очень жаль, что произошло это очень поздно. Очень жаль.

  Ради чего угробили столько народа?
О том, как проходила в 1933 году высылка казаков из станицы Новотитаровской, мне не удалось найти документов. На мои запросы приходят ответы, что все архивы были уничтожены во время войны. Но есть одна публикация о том, как высылали людей на Чулым из других станиц Кубани. Я решил вставить этот материал сюда полностью. **


ДОКУМЕНТЫ ПРОШЛОГО

О том, что творилось на Кубани в то время, повествует А. Викторов в своем очерке «Освоение диких мест» (« Российский демократ » № 1 — 1950 г.)

« В конце 1932 г. вся Кубань за невыполнение государственных хлебозаготовок и саботаж — отказ идти в колхоз была объявлена на «особом положении». Из станиц никто никуда не имел права выехать без особого разрешения. Везде стояли караулы и по дорогам ездили патрули, проверявшие у проезжавших документы. В течение всего года особые бригады производили организацию колхозов и «раскулачивание». «Кулаков  сослали на Север, имущество конфисковали, но оставшиеся упорно не шли в колхоз, то здесь, то там вспыхивали местные восстания, убивали актив и уполномоченных, но все быстро и жестоко ликвидировало ОГПУ. Хлеб и все продукты, как говорится, забрали под метлу», но поиски продолжались, ночью пли рано утром смотрели по горшкам, что варили, и забирали даже обнаруженный один кг. кукурузы.
Начался голод. Ночами бежали в города Краснодар, Армавир, Ставрополь, но город сам сидел на карточках, и дать ничего не мог, и часть прорвавшихся умирала на улицах, вокзалах жел. д., а трупы их по утрам собирала милиция. В начале апреля 1933 г. началась «очистка Кубани». Вывозили поголовно казаков, иногородних трогали мало. В станицах объявляли, что «за невыполнение постановления партии и правительства, все отправляются на места расселения, как «Трудпоселенцы». Людям давали на сборы 2-3 часа, на ближайшие ж.-д. станции подавали товарные поезда и грузили по 40 и больше человек в вагон с имуществом. По всем районным отделениям НКВД был из центра разослан план, сколько каждое отделение должно выслать людей и между ними было соцсоревнование на « перевыполнение плана ». Сибирское Управление Лагерей (Сиблаг) еще зимой 1932 г. получило распоряжение организовать ряд «Трудпоселенческих и Переселенческих комендатур ». Кубанцы попали в Томскую и Ачинскую Пересыльные Комендатуры. Первый эшелон 2700 чел. (взрослые и дети) прибыл из Кисловодска: «Очистка курортной зоны». Прибыла исключительно интеллигенция: врачи, инженеры, профессора, медицинский персонал и т. д. Этот эшелон спустя три месяца был однако освобожден по распоряжению из Москвы с минусом 12 (специальный термин НКВД; запрещение местожительства в определенных городах и областях). Второй и последующие эшелоны прибывшие в Ачинскую комендатуру были исключительно Кубанские казаки. Станицы Ново-Титаровская и Покровская целиком попали в Ачинск. Все пребывающие были настолько истощены (дорогой давали 200 гр. черного хлеба и 1 селедку на 5 человек), что даже 500 метров до лагеря не могли дойти сами и их надо было перевозить. Это были живые мощи, которые еле двигались. Из Ачинска переселенцы были отправлены на баржах по р. Чулым в Нарымский край в местечко «Берелюссы». Это была девственная тайга с деревьями в три обхвата. Ранней весной отделили участок в 20 кв. км, и подожгли, и на этой гари надо выкорчевать обгорелые пни и построить поселок. Прибывшие находились под открытым небом и все, не исключая детей, должны были работать по 12 часов в день. В первую очередь очистка гари и постройка зданий комендатуры, складов, пекарни, дома для охраны, больница. После работы каждый должен был рыть землянку для себя и семьи. Это был т. н. «Копайгород»: тысячи землянок, выкопанных по плану будущих улиц, а в стороне у реки в куче тысячи шалашей и балаганов без плана, т. к. многие поселенцы не желали строить землянок, т. е. саботировали до смерти. Все черные, как негры, так как работали на гари с обгорелыми деревьями (баланами) и пнями. Чуть ветерок зола моментально поднималась в воздух, и стоял черный туман над Берелюссами и сами люди были черными. Истощенные до крайности они еле двигались — при разгрузке баржи 5-метровую доску несли 12-15 человек. Все после работы кидались на ягоды и грибы: началась дизентерия и брюшной тиф. Умирали в день по несколько сотен. Медицинского персонала и медикаментов не было. Воду для питья брали из реки, берег был крутой и больные, спустившись к реке за водой, подняться не могли и умирали там, на откосе берега. Многие нагнувшись за водой, падали и тонули. Оставаться и ухаживать за больными было запрещено. Тяжело больных, заживо, в буквальном смысле слова, заедали комары и гнус (сибирская мошкара), так как больной не мог подняться и устроить «дымарь», т. е. маленький костер, который бы не горел, а дымил, дымом отгоняя комаров и гнуса. Люди лежали еще живые, но лиц у них не было, а вместо них раздутые кровавые маски. Были организованы специальные «мертвецкие бригады», т. е. больные люди-скелеты, не могущие работать на стройке, ходили по поселку и собирали мертвых и относили их к ямам, «братским могилам», которые неделями стояли не зарытые, распространяя заразу. Люди умирали как мухи, тысячами в день. Бывали дни, когда останавливали все работы и рабочие бригады собирали и закапывали разлагающиеся трупы. Если в семье заболевал один человек, умирала вся семья, редко кто выживал. Еще не умерших людей, не имевших родных, собирали по поселку и клали около ям: все равно не сегодня-завтра умрет. Бывали случаи, когда «могильщики» заходили в землянку и спрашивали родных: «нести что ли?». Молчали или равнодушное «несите...». Люди как бы отупели и стали безразличны к смерти, потому что всюду мертвые перемешивались с живыми.
Умереть хотели все, умереть — освободиться от этого кошмара. Когда наступили морозы, трупы не зарывали, так как земля замерзла, а вырытых осенью ям не хватало, поэтому трупы вывозили на километр от поселка и сбрасывали на поляне в кучу, их засыпало снегом, а сверху опять валили трупы и т. д., так что к весне получилась гора в 10-12 метров высоты. На гору шла дорога, заезжали наверх с новыми трупами и бросали влево и направо. Весною все густо облили смолой и подожгли.
НКВД знало все это, и весь его план был построен в расчете на «естественный отбор». За время навигации с мая по сентябрь было перевезено из Ачинска в Берелюссы 66000 человек. К зиме остались на поселении взрослых и детей 22.000. Остальные, по выражению ОГПУ, «отсеялись». 
Через Ачинскую пересыльную комендатуру прошло: 1 эшелон из Кисловодска - 2500 душ, 1 эшелон из республики немцев Поволожья -2600 человек, 1 эшелон со средней Волги — 2500 чел., 27 эшелонов!!! кубанских казаков — 58400 чел. Итого — 66000 душ.
Из них 1500 бежало, 2500 освободили, осталось в живых в декабре 1933 г.- 22000 душ. Следовательно, 40000 душ — в братских могилах-ямах, унесены водой, сожраны волками в тайге. Среди Сибирских комендатур Ачинская считается меньшей по смертности (это — 40000 душ за 8 месяцев!). Так заселяли, « осваивали » дикие места. План НКВД был выполнен. Дикие места-«освоены». В 1937 г. из Берелюссы в Ачинск была закончена дорога-шоссе, был построен поселок, был клуб, больница, выстроены дома, тюрьма.
В июне 1941 г. всех уцелевших мужчин мобилизовали в армию и снова на баржах увезли, на этот раз, защищать родину — в «особых батальонах», вооруженных винтовками, погнали умирать под немецкие танки...
***