Накрошен хлеб

Когда закат, как свежий шрам,
Повиснет над гранью земель,
И ветер дёрнет за калитку,
Смешав дорожную пыльцу с молитвой, —
Тогда шаги, что помнят мох,
Ведут туда, где каждый вздох — порог.

Спешат на стук половиц:
Солдаты, павшие в бою,
И матери, чья пряжа — тьма,
Чей взгляд — бездонная зима.
И те, кто в поле клал зерно,
Чьи имена ушли давно.

Вот двор очерчен частоколом,
Над ним заря дрожит тяжёлым.
В горшке не ужин — это память,
Что нудит сердце замесить
Всю глину, соль и капли слез
В тот хлеб, что пахнет вечной грозью.

И в такт петлям пляшут тени,
Стирая краски и ступени.
Здесь нет часов, здесь нет утрат,
Лишь тихий вздох да пряжи склад.
Здесь дом — лишь выцветший портрет,
А ключ в руке — и входа нет.

Скрипит крыльцо, дрожит окно,
Встаёт из подпола бельё.
Шуршат половицы, всхлип и звон,
Качнулся маятник, и он
Целует нежно и тёпло,
Отпив из кружки молоко.

И вновь среди привычной тьмы,
Где все давно живут одни,
Сквозь стук и шёпот, звон и дробь
Один лишь может различить дрожь:
Их встреча — это груз веков,
Их шёпот — плен былых оков.

А на заре, когда рассвет
Разбудит дом, разгонит свет,
Останется лишь свежий след,
На столе — накрошен хлеб.
И где теснился тихий сон —
Лишь тишина. Ни капель, ни имён.