Черный стол. Непокинувший

Здесь пахнет ржавчиной, пылью и тусклым светом,
Лампа мигает, мигает — вот-вот погаснет при этом.
Дилер сидит напротив. Лицо — как восковая маска.
Глаза пустые, стеклянные — ни огонька, ни краски

Его пальцы длинные, бледные, с чёрными ногтями,
Он шуршит пергаментом, шепчет грехи между нами.
Голос — ровный, бесцветный, как скрежет металла о камень,
Он не моргает, не дышит — и будто не видит глазами

На столе лежит ствол. Чёрный, тяжёлый, чужой.
Шесть камор. В одной — пустота или вечный покой
Дилер крутит барабан — металл скрежещет, визжит,
Щёлк — остановился, и тишина внутри дрожит

Я чувствую — липнут ладони, как бьётся висок,
Как время тянется медленно, будто густой чёрный сок.
Дилер пододвигает ствол — его палец касается моего,
Холодный, мёртвый, как лёд — и нет в нём уже ничего.

Беру. Холод ползёт по руке — до плеча, до костей,
Дилер зачитал всё: предательства, ложь, цепь дней.
Теперь мы играем. В тиши. В полумраке. В плену.
Я подношу к виску — и дышать уже не могу.

Его глаза не мигают — он знает исход, он знал.
Щёлк. Пусто. Я выжил — и сам себе не поверял
Теперь его черёд. Дилер берёт этот ствол без слов,
Он медленно к виску подносит — и не ищет снов.

В глазах — не страх, а усталость, бесконечная тьма.
«Твой ход окончен», — он шепчет, — «я больше не выдержу сам».
Грохот. Тело оседает, рассыпаясь в холодный пепел,
На стуле — лишь фрак, да взгляд, что давно уже слеп.

Я рванулся к двери — но врос в этот скрипучий паркет,
Дверь исчезла — осталась лишь стена и тусклый свет.
Я смотрю на свои руки — они перестали дрожать,
По ним ползёт тот же холод, что раньше умел убивать.

Где-то за стеной раздаётся робкий, надломленный стук,
Новый гость — он не знает, что здесь замыкается круг.
Я не хочу брать пергамент — но пальцы скользят по строкам,
И голос, ровный и серый, поднимается сам.

Я шепчу его грехи — и не в силах остановиться,
Тишина обрастает во мне, как чужая граница.
И когда здесь гаснет последний дрожащий свет,
Я понимаю: ад — это стол.
И выхода нет.