1941. Хлоповы Клавдия и Нина

Воспоминания сестёр Клавдии и Нины Хлоповых (двоюродных сестёр моей мамы)

Клавдия Ивановна Бойцова (Хлопова) родилась 18 мая в 1925 году;
Нина Ивановна Алымова (Хлопова) родилась в апреле в 1932 году.

Клавдия: «Когда мой дед Петро умер, то сыновья его Иван и Семён разделились семьями, построились отдельно.

Так за деревней (Субботино Солнцевского района Курской области) продавался луг, и дядя Сеня (твой дед Семён) продал быка, а за эти деньги купил там землю. И построился там. Хутор мы так и называли – Бычачий Хвост, так как купил он землю там за быка. Построились там ещё несколько семей из нашей деревни.

Двор был у дяди хороший: крепкий дом, амбар, сарай; посадил он сад – небольшой, но всё там было – и яблоки, и груши, и ягоды.

В 1937 году был голод, и дед Семён нашёл место на Украине, погрузились ваши на телеги и уехали туда (село Великая Лепетиха в Херсонской области рядом с городом Каховка. Село и ныне стоит прямо на Каховском водохранилище, которое образовалось, когда построили Запорожскую ГЭС.). Мы их провожали с хутора, а потом, помню ещё, тащили к себе в дом хорошую лавку. И в сад дяди Сени часто ходили.»

«В декабре 1941 когда немец был близко, люди уходили из деревни. Мы тоже собирались уйти: запрягли корову, погрузились в телегу, а она не едет – заклинило ось, и колёса не крутятся. Толкали её с полкилометра, а потом вернули обратно – куда идти, кому мы нужны? А у которых баб дети были взрослые, те ушли. (Отца забрали на фронт. Тёте Клаве было 16 лет, дяде Коле – 15? тёте Нине – 9, тёте Маше – 8, дяде Саше – 4, и дяде Ване – меньше годика). А когда вышли за деревню, так немец летал над нами – пролетит низко-низко: тра-та-та, и улетел, но никого не убил, напугал только.

А когда немец подходил, бабы говорят девкам молодым: бегите в лес, прячьтесь. А нас собралось человек 6-7 и не знаем – бежать или нет. А солдаты наши уходили, и у самого последнего бабы спросили: бежать девкам в лес или нет? А он и говорит: «Придут немцы, увидят, что они в лес бегут и постреляют как партизан». И мы остались.

Немец пришёл и сразу пожёг деревню – она была на линии фронта: согнали нас и погнали в соседнюю деревню. Там нас приютили: мы ж были с одного колхоза, и там нас знали.

Деревня переходила с рук в руки за всю войну раз пять. Бывало наши наступят, немцы уйдут – бабы пляшут, радуются, а немцы тут же наступают, и наши ушли, и опять под немцем.

Один раз немец отступал, опять жёг деревню. Полицай подошёл к хате и махнул с бутылки крест-накрест. Она и загорелась, и ушёл. А Коля – высокий, подбежал и рукой притушил пламя. А полицай увидел, достал пистолет и идёт на него и целится. А мама стала перед Колей и закрыла его. Так он, хохол, - наверное, говорит: «Молись, что у тебя столько детей». Пожалел, значит, сволочь, – не стал стрелять; дом поджёг опять и ушёл.

Ещё у нас стояли румыны; эти хуже немцев были.

Немцы тоже разные: один раз мы перебегали через мост на другую сторону (Сейма?), там безопаснее было. Немец нас пропустил. Мы перешли и попрятались в подвалах. А вечером ещё одна баба с детьми перебегала, так немец её и старших пострелял. А остались живыми грудной ребёнок и ещё маленький. Так они и кричали, пока не замёрзли там. Темно было и морозно. И никто из наших не пошёл к ним – боялись, что немец постреляет.

А в другой раз отступал немец, так один идёт к землянке, где мы прятались, да и жили ж там; а одна бабка и говорит: «Ну, прощайте, мои дорогие, щас бросит гранату – и всё». А он спустился, сел на ступеньку и просит: «Дайте хлеба…». Ему отломили немного, а он взял и говорит: «Гитлер – плохо, Сталин – плохо…». И ушёл.»

Нина: «А один меня угощал шоколадкой. Настойчиво так говорит: «Кушать, кушать». А я гордая, и так и не взяла её. Я как сейчас помню эту шоколадку – маленькая, круглая, блестящая.»

Клавдия: «Деревня наша стояла на линии фронта, и так было, что с одной стороны наши, а с другой немец. Однажды немец отступил, а два немца остались и прятались, а наши по ним стреляли – одного убили, а другого ранили в плечо. Но наши тогда так и не наступили; так пришлось немца того перевязать, а ночью отвели его к немцам, а-то немцы могли расстрелять за одного своего десять наших.

После войны всего три мужика вернулись в деревню, одного сбила машина, и остались два на всю деревню (даже на две деревни) на 70 семей.

А отец Пётр погиб под Ленинградом, а брат прошёл войну, а после победы воевал с бандэровцами на Западной Украине и там погиб.»

«А в 1949 году я уехала в Москву. В колхозе не платили: давали хлеб и осенью давали с урожая. Трудодни ставили. Голодно было. Приезжали к нам вербовщики из Москвы, из наших, кто уехал раньше. Оформляли нам справки и паспорта, так, чтоб председатель не узнал, а то однажды председатель узнал, приехал и всех забрал обратно. Мы когда уезжали, он тоже приехал, но у нас уже все документы были готовы, и он ничего сделать не мог и сказал: «Ну, куда вас черти несут?» А мы скорей в машину в бортовую залазить – боимся, что не пустит. А хлопцы смеются, – трусов-то у нас не было. А откуда они тогда были?»

Нина: «А через год я приехала. Клава меня встретила. Идём с ней по Москве, а люди все смотрят на меня. Я говорю: чего они смотрят?., я что, такая красивая? А Клава отвечает: «Ага, красивая! А ещё босая идёшь, вот они и смотрят».

Нас устроили в военную палатку там, где сейчас Рабочий и Колхозница.  Грузили брёвна на машины. Ставили к борту доски и по ним несколько человек закатывали на машину бревно.

Тут уже платили деньги, я купила себе туфли. А Клава подарила мне блузку и телогрейку, но телогрейку сразу украли у меня. Были у меня ещё валенки большие из дому – их тоже украли. А зимой когда палатка промерзала от земли (показывает: сантиметров 30 – 40), нас перевели в общежитие в подвал, вот там уже было хорошо, сухо. И кровати выдали, и тюфяки, и белую простынь – я её сложила и не ложилась на неё: думаю, а-то вымажу; боялась вымазать. А кровати были – деревянный щит на козлах. Так и жили.»