1941. Херсонщина. Великая Лепетиха. Мама

Память. Во сколько лет она просыпается в человеке?
Помнится мне, была у меня матроска и бескозырка с ленточками, но не помню, с каким названием корабля; и была любимой песня со словами – «с водопада падали, сидели на мели. Сколько мы, товарищи…» – счас уж и слова забыл: «Эх, сколько песен спели! Да сколько рыбы съели – одних пятнистых щук поймали сорок штук!».

Вот. И дорос я так, что мог на цыпочках дотянуться до стола и заглянуть в миску. И вот однажды в гостях у тёток в Харькове поднялся я на цыпочках и заглянул в миску, где тётка смешивала помидоры с огурцами и ещё чем-то, и спросил: «Тётя Надя, а что это будет? Отрава?» Все вокруг засмеялись; но помню, мне было не до смеха – отраву есть не хотелось.

Ещё помню из раннего детства, как в Гомеле сидели мы, играли тёплыми летними вечерами на траве у нашего озерца посреди трёх улиц напротив нашего дома № 22 по улице Озёрной и слушали нескончаемый и восхитительный лягушачий хор.

Помню ещё как сидели за столом, закусывали отец мой и старший друг его – фронтовик-танкист дядя Вася Лозовский, я а играл рядом тихонько и слушал их разговоры о жизни. Дядя Вася часто вспоминал войну и говорил мне: «Живи, Славка, и дай вам бог не видеть войны». Говорил он это почти каждый раз с вздохом и большим переживанием и грустью. Говорил, что погибло тогда много людей. Я тогда всё думал – ну, чего он вспоминает эту войну? Ведь она была очень давно и немцев мы победили; и значит теперь её никогда не будет.

II

Самые первые воспоминания моей мамы связаны с войной. Когда началась война, ей было полтора годика. А самое первое её воспоминание – оно же и самое страшное.  А случилось так.

Её старшей сестре Надежде было тогда 17 лет; а немцы угоняли молодёжь в Германию. И вот она с подругой обманули конвоира, попросившись в туалет, и убежали с места сбора, и вернулись домой, и прятались дома. Два раза так у неё получалось сбегать.

И вот первое детское просветление памяти моей мамы: она помнит, как пришли немцы в хату и ищут Надю. А бабушка моя Вера Сергеевна спрятала её в хате на полу (кровати немцы забрали самим спать), под тряпками, на которых она спала с детьми (а было их всех – шестеро своих да один Вася-сирота чей-то); и вот мама помнит, как в дверь стучат, а Надю накрыли тряпками, и старшие её три брата, и Вася, и сестра Тася – все дети легли на неё, а бабушка Вера держит её – малютку Валю на руках, а немец орёт на них и штык-нож держит над ней, и кричит на ломанном русском, что, мол, если не отдашь старшую, сейчас убью эту. А бабушка моя Вера Сергеевна плачет и говорит: «Пожалей нас; старшая убежала, и я не знаю, где она». И все дети плакали. Сейчас маме семьдесят, но до сих пор с ужасом вспоминает она того немца с кинжалом.

А ещё помнит как вцепилась в папкины штаны и не отпускала на войну, говорила: «Папка, тебя там убьют…»

Легко воевать с бабами да с детьми…

А Вася – это был чей-то сирота; дружили дети и играли всей улицей. Он сказал: «Тётя Вера, можно я буду жить у вас?» Она ему: «Да иди ты живи к тем-то или тем… Там тебе лучше будет, нам самим есть нечего». А он: «Не хочу, хочу с вами». И так всю войну у них и прожил.

Когда немцев прогнали, маму и ещё двух младших детей опухших от голода забрали в детские дома, почему-то всех по разным. Там их кормили гороховым супом, и так стало можно прожить. Старшие: тётя Надя, дядя Саша и дядя Илья работали в колхозе и получали паёк, но такой скудный, что малыши: маме в 1944 году было 5 лет; тётя Тася старше на два года и дяде Мише… в общем бабушке моей Вере Сергеевне одной не прокормить было всех. От скудной похлёбки из муки и лебеды люди были пухлыми от воды.

III

Вспоминания моей мамы Казакевич Валентины Семёновны,
(в девичестве – Хлопова), родилась 13 декабря 1939 года

«Жили мы дружно: играть так играть; воровать – так воровать. Ходили к «Ведьме»-польке сливы воровать. Все сливы оборвали. Она выскочет, проклинает нас: «Ах, вы – такие-сякие!», а мы в пазуху: раз, раз, раз – накидали и бежать. Сидим, на балалайке играем, песни поём. Или яблоки у неё же – сад хороший у неё был. Отличный сад! У нас не было, потому что она внизу (села) жила, в низине, а наш огород наверху, и у нас танки стояли. Эти танки утромбовали так землю, что мама не знала – как поднять этот огород; ни коровы ж, ни коня, ни кого ж… По-моему у кого-то она корову брала и погоняла… А у нас никого не было – шестеро детей. И всё!

Стояла ж их команда (фашисты), а штаб у этой «ведьмы» был. И там Илюша (мамин брат, июль 1930 года рождения) снял (немецкую) палатку с машины… Мама пошила себе юбку, а им (братьям) штаны, курточки. Носить боялись, прятались… Если идуть (немцы) – быстро снимаем, в ямку (подпол) бросаем… Я-то маленькая была, это мне потом рассказывали… Приходили, искали с фонариком… А Илюша такой маленький шустрый был… никто на него не подумает, а он взял и снял палатку.

В 1947 была голодовка. (На Украине, Херсонская область, село Великая Лепетиха). Страшный голод был. Мы траву ели, мышонка нигде не было. Немцы все вытоптали танками. Как асфальт – такой у нас огород был. Все были пухлые от голода, от воды.

А нас забрали в детдом.., Мишу, Тасю забрали, меня и Надиного Вовочку маленького грудного забрали. Сказал председатель: «Давай, Вера Сергеевна, а-то не успеешь ты их.., один за другим – всех в землю закопаешь…» И забрал. И спас нас так. А Саша старший остался с мамой. Надя, Саша, Илюша – они все ходили пухлые, потому что жрать-то нечего было; только лебеда.

Я там и корью переболела. Нас не в один дом забрали: Миша был в одном – недалеко от нашего дома... Где пустовали дома, там и дети эти были. Ну, варили гороховую вкусную бурду, хлеба по такому кусочку давали… Тоненький кусочек хлеба… И мы потихонечку выжили. Ещё давали брынзу… малюсенький кусочек брынзы. И что я делала? Тогда дали мне платьице и трусики с резиночкой дали… Так положишь туда кусочек брынзы и кусочек хлеба, и чтоб никто не видел…, а мама приходит – ей же хочется посмотреть на меня… Мама приходит, приносит какой-нибудь пирожок.., ну, с травы что-то такое… Акация когда цвела – она сладкая… Вот с неё и пирожок! А я ей с трусиков достаю кусочек хлеба и творога (брынзы). Она говорит: «Ты ешь». А я: «Нет, нам дают, а ты голодная». Отдавала им. Она: «Ну, ладно. Понесу хлопцам, понесу Наде, Тасе»...

А однажды мама привела ночью коня с колхоза. И забили его в сарае, разделали. Мясо сварили, наелись все. А кости и голову, и кишки там и закопали в сарае, чтоб люди не видели. Но прознали люди, донесли. Илюша, брат средний мой взял вину на себя. Чтоб мама осталась, и ему как несовершеннолетнему меньше дали. Два года отсидел.

А отец после войны где-то в Челябинской области 10 лет отсидел, на заводе работал. Он мастеровой был. Любил технику. Хвалил трофейную немецкую. Командиры его предупреждали, что отдадут за это под суд. Война кончилась, и посадили.
Мы не думали, что он придёт… Однажды он присылает 50 рублей… Ни с того, ни с сего мама получает 50 рублей с Челябинской области. Мама думала – от правительства. А «ведьма» эта Полька, тоже ж курская была, и говорит: «Это Сенька прислал, видишь с Челябинской области». А до того мы считались как дети погибшего отца: и Тасе помогали, и мне – то ботиночки, то то… Он добрый был. После войны пастухом работал, потом в свинарнике. А крёсный мой пчеловод был.»