1941. Гомель, Титенки. Отец

Воспоминания о войне моего отца Василия Дмитриевича.
В 1941 году 4 апреля ему исполнилось 7 лет.

I

«Когда отец уходил на войну, помню я как он взял меня на руки, поднял над собой и сказал: «Будь хозяин!» Обнял Лилю, взял полуторагодовалого Валика, обнялся и простился с матерью и всеми-всеми другими и ушёл. Бабы стояли и плакали. А собака наш, большой был пёс, лаял и рвался с цепи, пока не порвал цепь, и убежал со двора за отцом. Бабы тут завыли ещё больше: «Ой, Лидачка, Митя ж твой не вернется – сабака ж убёг за им!»

Пса того мы больше не видели, как не увидели никогда больше и отца моего. Связи с ним тоже не было, так как вскоре начались бомбёжки города, а в августе пришли немцы.

Деревня наша Титенки стояла как раз за заводом Гомельсельмаш на самой окраине города. И каждую ночь немцы бомбили город. И каждый вечер мы собирались всей роднёй и уходили к маминой родне в деревню Залипье за 5 км от города. Лето стояло жаркое, мы останавливались где-нибудь в роще на отдых, падали на траву, слушали пенье птиц. Их было сотни. Казалось, и нет никакой войны.

Ночью слышали гул самолётов и далёкие разрывы снарядов.

Переночевав, возвращались обратно домой к скотине и своему хозяйству. Видели с каждым днём всё больше и больше разрушаемый наш Гомель, пока однажды не увидели уцелевшие лишь здание вокзала да дом Коминтэрна. Всё остальное представляло собой сплошь горящие развалины.

Немцы подошли со стороны Мильчи. Они ударили из танка по крайней хате, разнесли её в щепки, убив там деда и бабку. Наших войск в Гомеле уже не было.

На нашей улице Чапаева стояли пушечники… дальнобойщики, били по Белице (Новой).
А в 12-й школе немцы стояли полностью. А в 25-й школе в Роще там у них были мастерские. Её хотели взорвать наши, но что-то не получилось. И бомбу бросали тонную, но не долетела она, не попала в школу. А попали рядом в хату и разнесли её.., и такая глубокая яма была, что соседняя хата в неё съехала!…

II

Коза была у нас «Белка», если б не она – подохли б... Молока давала хорошо. Никогда не ловил, не гонял её… Если немцы, то только побежал и: «Белка! Белка!», – Белка у меня уже впереди, она уже знает, что утекать надо.

Ещё курица была. Немцы пришли – курей да свиней забрали. Так у нас одна и осталась; прятали её на чердаке, жила там всю войну. Снесётся и кричит: «Куд-кудах-ках-ках», так мы скорей на чердак и гонять её, чтоб замолчала, чтоб немец не услыхал.

Я, бывало, когда мать не знала, забирал яйцо и нёс немцам. У них в 9-й школе была конюшня. Прибегу: «Пан, яйко, яйко. Дай «брот»». Немец забирал яйцо, взамен давал кусок хлеба. Спрячешь хлеб и бежишь домой – поделить сестре и братику. По дороге – друзья; увидит кто, кричит: «48 – половинку просим!», отломишь ему кусочек и дальше бегом.

А ещё на карьере через улицу Титенскую у 17-го кирпичного завода карась пропал, а завелась камса – маленькая рыбка как селёдка, 3 – 4 см длиной. И так развелась, что зимой вся прорубь была устелена её носами-ртами.., выходила подышать.

Я за взрослыми подсмотрел. Нашёл проволоку и сетку, сделал паук и бегал на тот карьер. А к лунке очередь. Пока взрослые да старшие не наберут, не подойдёшь, сразу огребёшь. Так бегал утром сам. Проснёшься, жрать охота, собрался и на карьер. Прорублю прорубь, опущу сетку и жду. Как вышла камса, так вытащу её и в ведёрко. Домой принесу, а мать: «Ты где был?» А я ей – улов. Она скорей готовить: песку в ведро, чтоб перетереть от чешуек, они ж мелкие, её-камсу не почистишь иначе. Потом в чугунок и в печь. Получалась каша. И хоть без хлеба, да без масла и без соли, но хоть какая еда.

III

А как закрыли меня в сарае напротив аэродрома, где по ул. Советской рамка железнодорожная... Там три эшелона на фронт немцы собрали… и как бомбонули их наши… Ну, немцы всё это выкинули, а мы ходили… автоматы, карабины… тянули… и наши сельмашевцы пленные работали там… они и узнали такое дело: «Хлопцы тяните» ну, мы пацаны, карабин притянем им: он нормально, а ложи нет, побита вся, а они там делали и прятали для партизан.

Так ложи эти для карабина.., Сарай стоял. Я козу пас, и мы крутились там. узнали, что туда привезли вагон лож, и немцы разгрузили в сарай это всё. Ну, я пас.., рядом каменный дом, где немцы были, а сарай рядом открыт. Я это видел. А тут немец вышел, пошёл куда-то; а мы уже туда-сюда давай. Я зашёл туда, набираю лож как дров, и пошёл. Так я три раза сходил, передал мужикам на Сельмаш.

А тут зашёл в сарай, а меня немец закрыл. Сарай гнилой кругом, а вылезть никак нельзя. Я там просидел ночь. Потом открывается утром сарай, а я лежу на этих ложах. Он: «Киндэр, иди сюда». Я иду и боюсь. Он как начал бить меня сапогами такими здоровенными… Как начал. Ну, и после того я домой пришёл, неделю валялся.., уже туда не гонял коз… Такие пироги… Было дело.

IV

Гомель когда освободили, тогда начали школы организовывать. А как? Парт же не было. Все спаленые были. Всё разбито. Так у кого что есть, люди несли: «Стеклина вот у мене есть!» «Вот скамейка у меня есть!» Бумаги не было. Нашли где кусок бумаги – вот пиши на ней: А, Б, В. Поэтому я не учился, я ж кончил три класса! Я до перемены большой только посижу в классе, хлеба только кусок дадут мне – я всё,.. я в эту большую переменку собираюсь и на вокзал… У меня была коляска летом, а зимой санки, и Витька Коряга – друг. Вот мы с ним посидели до большой переменки… мы уже знаем, что поезд должен прийти такой-то на вокзал. Прятали сумки под крыльцо, а сами за санки и на вокзал.

А хорошего пассажира не возьмёшь: возле самого поезда мужики здоровые, младшие – подальше, а мы – дети, ещё дальше. Попробуй подойди – огребёшь. Стоим, ждём, пока все эти разъедутся.

Прибегаешь, люди выгружаются. И, знаешь, всё тянули: и столы, и стулья, и диваны. Всё, что нашли где-то.., не было ж ничего. «Грузи!» «Куда, дядька? (или тётка)» «С вокзала в Прудок» (например). Ну, давай, запряглись, поехали. «Вот столько-то дай гроши». А другой, мордоворот такой… дотянем, а он говорит: «Сильно тихо ехали вы. Так на вам не стоко-то, а стока». Что тогда деньги? Если десять рублей – это кусок хлеба можно было взять у спекулянтов, которые перепродавали; а у военных брали 30-40 рублей булка хлеба.., это солдат продавал. Ну, вот так.

А как отвезёшь кого куда-нибудь… Он вещей наложит, а сам рядом идёт, а мы прём. А когда денег даст, – мы на базар и булку хлеба да масла, и домой. Мать увидит, возьмёт, положит на стол, сидит и плачет.

V

После войны мать работала в железнодорожном дэпо прачкой. Прачечной при дэпо не было, все прачки таскали бельё и длинные половые дорожки из вагонов домой и дома стирали, сушили и гладили. Зимой, чтоб не таскать и не греть воду, полоскали всё это на карьере в проруби; от этого руки мамы были красные от холода. Потом тащили всё это домой сушить, а сухое опять в дэпо. Бригадир был хороший, занимался приписками и жил богато. Сам имел с этого деньги и давал заработать своим 16-ти прачкам. Т. е. закрывал на них лишние наряды, они ж ему с зарплаты возвращали часть денег.

Жила ещё у нас молодая проводница, красивая молодая девка. Она ездила на Москву и однажды предложила съездить в Москву мне. Была осень. Мы набрали яблок и поехали. Прятала она меня на 3-й полке, чтоб не увидел начальник поезда. В Москве вышли и пошли на Тишинку на базар продавать яблоки. Продали и пошли по Москве. В одном магазине я увидел игрушку – пистолет, стреляющий шариками, и купил его. Все пацаны мне завидовали.

И вот один мой друг Ваня, он был помладше меня и жил на карьере у Брилёво, так вот он попросил меня отдать ему мой пистолет. Пистолетные шарики уже растерялись, остался только один. Но самое важное, что его отец вернулся с войны, и они держали свиней!

Я сказал: «Что дашь?» Он спросил: «А что хочешь?» «Сала!». Сговорились на пяти кусках; кусок – с ладонь взрослого.

А была зима и они как раз забили кабана. Сало в бочке, а бочка старая без дна. И вот что Ваня придумал: с трудом он приподнял и наклонил бочку и вытащил снизу кусок сала. Больше сил не хватило. Принёс он один кусок. Обменялись с уговором, что остальные принесёт позже; будет доставать по одному. А чтоб никто не узнал, приносить будет вечером по-темноте и прятать в снег в огороде – так было удобно.

По утрам я проверял снег в конце огорода; и, если нарушен, шарил там и находил очередной кусок сала. Так мы и разошлись за пистолет. Мама была счастлива, мы ели бульбу на сале.

Потом я встретил как-то Ваню по весне. Спросил про пистолет. Он повернулся, спустил штаны и показал всю синюю от ремня жопу: «Во твой пистолет». Оказывается, весной сало подтаяло и осело на пол. Отец его заметил это, и Ване здорово влетело.»