Хороший парень

Хороший парень на углу не валяется

Девушки завели Левана в салон. Обработали ушибы перекисью, стерли кровь, напоили горячим чаем.

— Красиво он тебя отделал, — резюмировала администратор Элина, глядя на парня. — Лови–ка ты мотор, дорогая, сам он вряд ли доберется.

С Леваном и Полиной в машину села Кристина: у Левана в доме не было лифта, и девушки не знали, справятся ли вдвоем. К счастью, дома никого из родных не оказалось. Отперев дверь ключами Левана, они довели его до комнаты, уложили на диван в зале и в тишине начали собираться.

— Ничего себе тихоня! — в дверях одной из комнат коммуналки всё это время застыл изваянием старик Вилли. Человек интеллигентных кровей, он, тем не менее, уже подхвативший, как вирус, общую подозрительность к посторонним в доме.

— Вы его сосед? — девушки попросили Вилли приглядеть за Леваном и, не дожидаясь родителей, ретировались.

Вилли как сумел объяснил ситуацию вернувшейся чуть позже Ие. Леван же как-то непривычно тяжело спал, и мать решила отложить расспросы до прихода Реваза.

— Да, попросили понаблюдать за вашим мальчиком и откланялись, — Вилли не умел объяснять детали, поэтому ограничился самым важным в его представлении.

До как обычно позднего возвращения Резо Ия успела задействовать компрессы из арсенала бабушки Нуцы: пчелиный воск, перетопленный с древесной смолой и сливочным маслом, напоить оклемавшегося сына обезболивающими и горячим чаем.

Леван явно повеселел, глаза прояснились, речь, хотя и отдавала хрипотцой, однако постепенно обретала четкость. Тем не менее, отвечать на главный вопрос: что случилось? Сын не желал. Он ничего не объяснил и мрачному от произошедшего отцу. Кроме того, стойко отказывался ехать в больницу, видите ли: могли занести в медицинскую карту координаты и вызвать наряд милиции. Явная хулиганка.

— Но не ты же напал! — кипятилась Ия — Пусть отвечают.

— Мама, я тебя прошу, — устало отворачивался от неё к стенке Леван.

— Здесь замешана девушка, — понял отец.

Реваз вышел на кухню, где соседи обсуждали новость.

— Вилен Фёдорович, вы видели тех, кто привел Левана?

Вилли в который раз попытался передать подробности: кто был, во что одеты, что говорили — и ничего стоящего добавить не умел.

Реваз Шалвович как горный орел наблюдал за растерянными взмахами рук старика — все произошло так неожиданно, не успел вникнуть.

— Так кто же эти девушки? — прикидывал Реваз: случайные отзывчивые свидетельницы, виновницы — его сын вполне мог бы затупиться за обижаемых девочек, или все же соучастницы, отправленные проводить домой избитого этими негодяями.

— Декабристки, — вполне серьезно ни с того, ни с сего определился Вилли.

— Что? — не понял Реваз.

— Самоотверженные женщины, — перевела туманное замечание старика на общепонятный язык одна из соседок, Ольга, бывшая учительница русского языка.

Реваз в полном недоумении пожал плечами и возвратился к себе.

В подобном случае Вилен Фёдорович мог, разумеется, показаться слабоумным стариком, если не учитывать подноготную словарного запаса пожилого историка. Находясь на заслуженном отдыхе, старик писал труд всей своей жизни — монографию о декабристах. Дело в современной России малопонятное и совсем не доходное. Напротив, Вилен тратил крохи пенсии на покупку на блошиных рынках и у букинистов каких–то материалов для его работы. Питаясь не то, что скромно, просто впроголодь.

— Я привычен. Считаешь, в войну лучше кормили? — эвакуацию старик Вилли, тогда еще десятилетний мальчишка, провел в татарском селе Олы Менгер, в достаточно спартанских условиях.

То суровое время действительно могло отрезвить кого хочешь: в окрестностях весной не распускались листья на деревьях, потому что дети объедали их ещё почками. Не удивительно, что Вилен научился вспоминать о еде в последнюю очередь, отвлекая себя интеллектуальными занятиями.

Теперь у него были декабристы, потому что раньше он писал для кого–то, а теперь по зову души. Для удовольствия. И совсем забывал о еде. Раздосадованный гневными взглядами горца, будто именно Вилли в чем-то виноват перед соседями, хронолог прошлого вернулся к себе.

— Давай-ка я полюбуюсь на мою милую шкатулку! Шкатулочка моя… — прошептал Вилен Фёдорович, осторожно доставая из-под кровати деревянный ларец.

Прекрасно, что никто не видел старика со стороны, а то горя не оберёшься: «Опять чудачит, старый!» Вилли старался не прислушиваться к колкостям в свой адрес. Он не чувствовал себя «странненьким», как припечатывала по-соседски под горячую руку рыжая бестия Ленка.

Вилли было чем гордиться. Лаковая миниатюра Трёхмостья у Спаса на Крови на крышке шкатулки поблёскивала в свете тусклой настольной лампочки. Внутри, на выцветшем бархате, лежали его сокровища.

Проще всего было подцепить со дна пуговицу с выпуклой литерой «М» и цифрами «1820». Такие носили на мундирах Лейб-гвардии Московского полка — сия вещица вполне могла быть немым свидетелем событий на Сенатской площади в тот декабрьский день.

Рядом покоились два самодельных железных кольца — точные копии тех, что ковал декабрист Николай Бестужев в Чите. Одно — с выгравированными инициалами «Н.В.», другое — с крестом и надписью по кругу: «Возьми свой крест и иди». Старик Вилли мысленно приписывал эти кольца Волконским.

Серебряный гривенник 1825 года, потертый до блеска, извлечь из коробочки оказалось сложнее всего. Пришлось перевернуть ларец, монетка покатилась и чуть не соскользнула на пол. Коллекционер беззлобно отругал её: «Ползай потом за тобой…»

Однако вершиной коллекции были часы-«луковица», которые показывали не время, а тайный портрет, запрещенных к какому бы то ни было копированию самим Николаем I государственных преступников. Нажав на заводную головку, что приводило к откидыванию верхней крышечки, любой и каждый был бы поражен — на него смотрела Мария Волконская, писанная по слоновой кости вероятнее всего Николаем Бестужевым. Это был знаменитый на сегодня список с работы Карла Мазера.

На самом дне шкатулки лежала дореволюционная открытка — из тех самых простых, серых, на которые никто бы и не позарился. Невзрачный бланк из грубого картона с блёклым, едва различимым штемпелем Тобольска, но без адреса — её явно передавали из рук в руки, минуя официальную почту, от одного ссыльного к другому. На лицевой стороне витиеватым текстом с «ятями» было отпечатано: «Петровскій заводъ. Церковь, гд; похоронены декабристы». На обороте аккуратным почерком был выписан эпиграф из дневника Кюхельбекера: «Je prends mon bien o; je le trouve. Moli;re».

Но старый коллекционер знал, что у этой карточки есть второе дно. Поддев лезвием истончившийся от времени бумажный задник, намертво приклеенный когда-то к основе, старик дрожащими пальцами извлёк на свет скрытую внутри полоску папиросной бумаги.

Он взял со стола тяжёлую советскую лупу в треснувшей роговой оправе, приблизил её к глазам и прочитал торопливую приписку на французском, сделанную чернилами другого оттенка: «Pardon, cher ami, mais j’ai oubli; ton nom…»

Старик перевёл дыхание. Это была цитата из рокового письма декабриста Вадковского к предателю Шервуду, написанного за два месяца до восстания. В Сибири, среди выживших, эта невинная фраза превратилась в страшный шифр. Когда один ссыльный посылал другому весть и прятал внутри эту строчку, адресат понимал без лишних слов: «Берегись. Рядом с тобой Шервуд. Рядом предатель».

«Беру своё добро там, где нахожу… — перевёл Вилен про себя. — И я так же».

Убрав всю «музыку» обратно и закрыв ларец, старик Вилли погрузился в размышления — как это обыкновенно и случалось с ним перед сном. Засыпалось тяжело, был бы помоложе бегал бы по парадной лестнице вниз — напитаться кислородом, глядишь, усталость бы и сморила. Вот только ноги наливались к вечеру будто каменные. Только что про них окаянных думать? Было о чём беспокоиться посерьёзнее.

— Как так вышло, что в девяносто первом и девяносто третьем ни один полк не вышел на Сенатскую? Что-то пошло наперекосяк в этой стране. Вот только что?..

Мысли мало-помалу захватили в себя события сегодняшнего вечера. В доме тоже не все было ладно. Избили этого соседского юношу — грузинчика Левана. Родители теперь места себе не находили. Ко всему на общей кухне шептались: похоже драку устроили какие-то городские нацболы. Слово «нацболы» отдавало архаикой. Раньше подумал бы: «национал-большевики», а сегодня так именовали «национальное большинство» в противовес нацменам. Надвигались новые, сумеречные времена, где публика в коммуналке смотрела на разборки чужого народа с полным безразличием, занятая лишь собственным выживанием.

«Почему я ничего не уточнил у девочек, которые притащили Левана? — устало досадовал между тем на свою невнимательность добросердечный Вилли. — Сейчас бы всё уже было ясно…»

Возраст, вот что. Возраст давал о себе знать. Как-то подрастерялся в суматохе. И сообразил про свою оплошность, только когда горец-коршун налетел с вопросами.

— Хорош, нечего сказать! — вслух выговорил себе Вилен Фёдорович.

От расстройства зачесались руки. Чтобы унять их, нашел занятие: решительно открыл пухлую папку-скоросшиватель, продолжить давно начатую работу и наконец высказать всё, что понял даже в свете сегодняшних событий об этом Великом мистификаторе Льве Толстом с его фигой в кармане: «непротивление злу насилием». Увлечённый своими доводами литератор не услышал, как громко хлопнула входная дверь в квартиру — это грузинский темперамент играл с обычно уважительным к окружающим Ревазом злую шутку, мужчина не очень хорошо контролировал свои резкие движения.

Вторично дверь уже щёлкнула вполне аккуратно, чтобы не будить спящую квартиру. Реваз с сыном вернулись от врачей, бывших однокурсников отца Шалвы.

— Жить будет, — успокоил Резо Ию: ничего не сломано, ничего не отбито. На сей раз повезло. Мама перекрестилась: «Ма;длоба гмертс. Спасибо Богу».

А юноша уяснил одно: надо учиться драться, а не таскать как дурачок гантели.