Не моё

 Заэль, здравствуй.
Ворон долетел без происшествий — надеюсь, добрался обратно к тебе в целости, а не застрял где-нибудь на карнизе, пережидая ливень. У меня сегодня письмо короче обычного — хочу рассказать тебе только про одно утро, но оно всё во мне засело, и мне нужно его выговорить.
Значит, слушай. Объявляли сегодня в коммунальной конторе «Медные руки» — есть у нас такая, звучит громко, будто мастера там все как на подбор золотые, хотя чаще там просто латают, что прохудилось, — кому доверят починку главного водостока под самой ратушей. Работу редкую, почётную, из тех, за которые старший мастер прибавляет к пайку лишний ломоть да пару медяков сверху. А я ведь этот участок знаю как свои пять пальцев, Заэль. Облазила его ещё девчонкой, знаю, где трубы гнилые, где заплатки старые прохудились, где течь можно унять одним движением клещей. Я и виду не подала, что жду, — стояла у стены, скрестив руки, но внутри у меня уже всё было решено, всё расписано наперёд: вот я беру инструмент, вот спускаюсь в колодец, вот к вечеру выхожу наверх с починенным стоком, и мастер кивает одобрительно.
Назвал он другое имя. Не моё.
Отдали работу Гвоздырю — мужику дюжему, а в трубах он смыслит меньше, чем я в поэзии Комитета. Гвоздырь просиял, хлопнул кого-то по плечу, довольный. А я осталась стоять у стены, и внутри у меня будто что-то щёлкнуло — тихо, без искры, но ощутимо, как гаснущая свеча.
Не сказала ни слова.
Про себя — сказала многое. Выстроила целую речь, ровную, хлёсткую: «Да я этот участок наизусть знаю, я там ещё до твоего Гвоздыря лазила, пока он сапоги на ярмарке протирал. Почему не мне? Потому что я баба? Потому что я по коллекторам брожу, а не в артели состою?» Вся эта речь пронеслась у меня в голове быстро, слово в слово, будто я и вправду её произнесла — с нужными паузами, с нужным прищуром, каким я умею глядеть на тех, кто того заслуживает.
А вслух — ничего. Развернулась, вышла из конторы, побрела вдоль стены к воротам.
Знаешь, Заэль, я давно заметила за собой эту привычку: проговаривать про себя всё, что могла бы сказать, до последней запятой — а потом, будто выпустив пар, убеждать себя, что этого достаточно, что высказалась уже, что нет смысла повторять то же самое вслух, раз внутри всё уже сказано. Это ведь просто эмоция, говорю я себе. Просто досада, которая, если её не кормить, сама зачахнет к вечеру.
И часто так и выходит. Пройдёт время — день, неделя, — и окажется, что Гвоздырь провозился с тем стоком три дня вместо одного, что заплатки он ставил криво, что мастер потом сам полез перепроверять его работу. А я к тому времени уже забуду, из-за чего злилась, будто обида была чужим плащом, наброшенным на плечи по ошибке, а потом снятым и повешенным обратно на крюк.
Шла я вдоль стены и думала: может, оно и к лучшему. Может, если бы мне вправду отдали тот участок, я бы сама не заметила, как втянулась — как захотела ещё один, и ещё, как начала бы сверять себя с чужими одобрительными кивками, вместо того чтобы писать по ночам то, что писать положено только мне самой. Мастер работает так, как мастер считает нужным. А я буду работать так, как я привыкла — тихо, в стороне, без чужого одобрения.
Только вот отключить эту досаду до конца у меня никогда не получается. Представляю себе иногда, как это, наверное, бывает у механизмов Часовщика — повернул рычажок, и деталь перестаёт чувствовать трение, скрежет, боль в шестерёнках. У человека такого рычажка нет, Заэль. Можно только сделать вид, что его повернула, и идти дальше, волоча за собой этот несмазанный, поскрипывающий узел где-то внутри, до самого следующего раза, когда мимо снова пройдёт кто-то, кому досталось то, что, казалось, было уже почти твоим.
Дошла до ворот, толкнула тяжёлую створку. За стенами слободы, как всегда, лил дождь — мелкий, нескончаемый, ноябрьский. Подставила лицо каплям, постояла так с минуту, и досада, помаленьку, стала оседать, растворяться в этой сырости, как всё в Слёзенгарде рано или поздно растворяется.
Вот и всё моё сегодняшнее письмо, Заэль. Короткое, но, кажется, всё в нём сказано.
P.S. Ты не думай, что я только по коллекторам и по «Медным рукам» и мыкаюсь — это ведь просто одна из тех контор, куда меня судьба на время забрасывала. Так и живу: сегодня трубы, завтра ещё что-нибудь подвернётся, где рук не хватает. Постоянного места у меня, считай, и не было никогда — где заплатят, где перетерплю, там и осяду на сезон-другой. Так что не удивляйся, если в следующем письме я тебе уже совсем про другое ремесло расскажу.
Свернула листок, перевязала бечёвкой. Ворон, кажется, уже привык к этим вечерним вылазкам — сам подставил лапу, даже глазом не моргнул. Отправляю.
Твоя Янета.