Соседи. Хорошо в деревне

СОСЕДИ. Хорошо в деревне.

В середине марта погода стояла ясная, безветренная. Ночью подмораживало, а днём с восходом солнца воздух разогревался, и наступала оттепель. Вот и сегодня вставало алое солнце, и в его свете, косо падающем
к земле, преображалось всё: и дальний лес за редеющей дымкой, и поле, ук –
рытое с утра ещё розоватым, подтаявшим снегом, и спускающиеся к реке,
обращённые к возходу солнца крутые склоны с вешними проталинами, и сама река, освобождающаяся ото льда в дневные оттепели, где стрежень уже освободился ото льда и темнеет гладкой, извилистой лентой, уходящей
через поле в сторону леса. А за лесом автодорога М9, по которой прежде ходили маршрутные автобусы. А от М9 лесом и полем к деревне Кузьминка
пролегла насыпная дорога, ухабистая, кюветы которой заросли берёзками и кустами. Дорога мало езженная - всего две колеи, и то мелкие. Но это
до середины апреля, а пока продуктовая машина раз в две недели приезжает к местным жителям в деревню. Если деревенская дорога очищена
от снега, останавливается на небольшой площади, и те отовариваются продуктами. Но чистят деревенскую дорогу очень редко. За лесополосой, примыкающей к деревне, проходит однопутная Октябрьская железная дорога. От деревни до ближайшей железнодорожной остановки немного более двух километров, если идти по шпалам, а по ним приходиться ходить, потому что более удобного, хотя и не безопасного, маршрута нет. Так что «безлошадным» не позавидуешь, и понятно, почему.
В деревне домов двадцать. Большая часть из них принадлежит дачникам. Деревенские дома бревенчатые с пристроенными с торца дворами, где прежде держали скотину и птицу.
Если дома дачников, построенные за последние двадцать пять лет, разновидные, какие – то современные, с простыми наличниками или совсем без них, крытые ондулином или металлом, с металлическими печными трубами, блестящими холодно на солнце, то деревенские дома однотипные, с двускатными крышами, крытые по дранке шифером, с кирпичными трубами, почти чёрными от копоти, с окнами, украшенными резными наличниками, где резьба отображала замысел местного мастера - художника. Массандры с оконцами, тоже с наличниками, но более тонкой работы, а над оконцами что – то вроде крыльев большой птицы.
Морозец ещё не отпускал, но иней и в травах, и на деревьях, кустах и на крышах домов на солнце сверкал и таял, и кое – где зарождалась капель,
но какая – то ленивая, неторопливая. В двух домах топили печи, и дымы из труб, сначала прямо вверх, а потом с уклоном, поднимались разширяющи -
мися вихрями в прозрачном небе и с высотой разсеивались. В одном из
домов жил Василий – москвич лет семидесяти пяти, а в деревенском доме жила Лукерья – его соседка, она из местных. Лукерья на десять моложе Василия. Вот они - то и являются жителями деревни, живущими в ней
круглый год. Неожиданно дверь в доме Василия открылась, и на крыльцо вышел хозяин. Он посмотрел оценивающим взглядом на большую кучу чурбаков, сваленных у ограды участка на разчищенную от снега площадку, и захлопнул дверь, при этом дом словно выдохнул воздух, вошедший в него через дверной проём. Василий спустился с крыльца и направился в сарай,
а из сарая вышел с колуном в руке и направился к куче дров.  Откатив чурбак, он поставил его на торец, положил на него куртку и сел лицом к возходящему солнцу. Держа орудие труда на коленях, он тепло обращается к нему:
- Давай, дружище – палочка - выручалочка ты моя, побудем на солнышке несколько минут и за дело, а дело у нас с виду простое, но и его знать надо, как и всякое дело».
Роста Василий немного выше среднего, телосложения спортив –
ного. На нём был тонкий свитер с отложным воротником, тёмно – серые
штаны, прикрывающие короткие сапоги. У Василия прямоугольное лицо
с орлиным носом, с голубыми глазами, горизонтальная морщина над гус –
тыми бровями делит высокий лоб надвое, губы чувственные с утраченной
былою свежестью, квадратный подбородок с коротко подстриженной седой бородой и причёска “ёжик“ выдают в нём черту упрямого человека, способного достигать поставленные перед собой цели.   
«Ну, пора, дружище, браться дело», - сказал Василий, вставая с чурбака. Он подошёл к куче и выкатил из неё широкий, комлистый осиновый чурбак под колоду, поставил его на ровное место, на попа, прислонил к нему колун. А другой чурбак, тоже осиновый, он водрузил на колоду. Трудился Василий без перчаток: привычка такая у него. Он взял колун, выпрямился, разставил ноги, и нашёл на срезе чурбака, возле края, трещину, направление которой совпадает с воображаемыми касательными линиями к кольцам среза.  Комлистая осина твёрдая, да кора, опоясывая чурбак, плотно прилегает к его древесине - лезвие колуна надо нацелить именно на трещину. Первый удар неудачный: он пришёлся на срез чурбака возле трещины, где лезвие колуна оставило только неглубокую вмятину. Следующим метким ударом Василий отколол кусок древесины и стал обходить вокруг чурбака и откалывать от него кусок за куском – дело пошло. А с берёзовыми и ольховыми чурбаками Василию было легче. Он разогрелся – от его тела изходил в ещё морозный, неподвижный воздух еле видимый телесный пар. Перекидав поленья в сторону от колоды, он снова сел лицом к уже ярко – красному солнцу, в лучах которого края недвижных, редких кучевых облаков стали розовыми,
а ярко - голубой небосклон, разширяясь, словно поднимался от разо –
гревающегося воздуха. И тут он увидел соседку Лукерью. Она с ведром спускалась с крыльца, и, когда вышла из тени его, зажмурилась, поставила ведро перед собой на тропу и, помахав Василию рукой, приветствовала его:
- Сосед, здравствуй! Как дрова?
- Здравствуй, Лукерья! Разные! А ты опять помойное ведро к кювету несёшь?
- А тебе какое дело? Ничего с этим кюветом не случиться. Птицы всё
разтаскают, а всякую целлофановую гадость я в ведро не бросаю: у меня
её нет.
- Ой, смотри, Лукерья! Взыщется!
Лукерья подняла ведро и, наклонившись немного набок, пошла к кювету, а на дороге уже сидела сорока и, склонив голову, изкоса смотрела, как к ней
приближается ведро.  Когда Лукерья вылила помои и пошла обратно,
сорока неторопливо спустилась к помоям, повертела туда – сюда головой
и стала пировать. Уже у крыльца Лукерья поставила ведро на ступеньку
лестницы, развернулась к солнцу, сдвинула на спину платок с головы и с закрытыми глазами обратила лицо навстречу солнечному свету. А Василий сидел на чурбаке, ссутулившись, свесив руки меж ног, смотрел на неё неподвижным, внимательным взглядом. Он вдруг заметил в ней то, что ранее не замечал, или не обращал на это внимания: во всём её образе было то духовное, то ей близкое, что связывало её со всем сущим, окружающим её, что называется малой родиной. Василий боялся пошевелиться, чтобы не потревожить Лукерью, но она, как очнулась, вышла из - задумчивости
и приветливо обратилась к нему:
- Вась, заходи, если что, разскажешь что-нибудь.
Она взяла ведро, неторопливо поднялась по лестнице на крыльцо и вошла в дом, осторожно прикрыв за собой дверь, а Василий направился, тоже неторопливо, к дровам. Сначала чурбаки ему сильно сопротивлялись, но он снова разогрелся, и дело пошло, но ближе к обеду он почувствовал уста – лость: годы, и благодатное, яркое солнце, нагрело воздух, что, надышавшись им, влажным от мокрого снега, разполагало его к отдыху. Прислонив колун к колоде, он пошёл к Лукерье в гости, разсуждая про себя: «Ну, раз пригласила – отказываться неприлично». Поднимаясь на крыльцо соседки, в нём зрело чувство разтерянности, хотя прежде приходил к ней запросто, и они гово -
рили о разном. Он понимал, что её образ, увиденный им сейчас, приоткрыл ему то, что он не видел в ней за повседневным и обыденным. Постучав в дверной косяк, он услышал: 
-Ты, Василий?
- Я, Лукерья.
Стукнул крючок, и дверь открылась – на Василия пахнуло духом домашнего уюта женщины, переживающей тяготы жизни в обезлюдевшей деревне.  Он прошёл к вешалке, снял сапоги на коврике, повесил курточку на крюк, про - шёл на кухню и слышит: «Вась, мой руки, будем чай пить». Вода в рукомой - нике была тёплая, и он с удовольствием мыл руки, чувствуя, как они, озяб - шие, покрасневшие от холодных, мокрых дров, наливались теплом.
- Садись к столу, я мигом.
- Куда прикажешь сесть?
- Куда, куда! Тебе скамья нравится, на неё и садись.
 Самодельная, посеревшая от времени, скамья стояла торцом к окну; доска для сидения широкая, гладкая, словно полированная. Василию нра –
вилось это место: перед ним был стол, слева от него окно, прикрытое с двух
сторон занавесками с незатейливыми узорами по широкой тесьме.  Можно
смотреть на природную картину, где огород, кусты по забору, а за ним небольшая пашня под картошку, поле с проталинами на взгорьях и холмиках, где свалявшаяся прошлогодняя соломенная трава льнёт к земле, а
где топорщится пучками, а за полем темнеет лес, над которым возвышаются конусные еловые вершины.  А по правую руку от него печь для отопления и варки. Печь уже протопилась, на плите стоял эмалированный чайник и пус –
кал, посапывая, из носика пар.
Лукерья собирала на стол. Она ходила по кухне мягкой уверенной
походкой с выражением озабоченности на лице, которое хоть и отцвело,
но привлекало гладкой, светлой кожей, тонкими губами, что характерно
для самодостаточных женщин, и прямым носиком.  Только морщинки, образовавшись как - то с улыбкой, так и остались в уголках серых глаз, а тонкая вертикальная морщинка только пытается подняться от переносицы на округлый лоб, от которого русые, с проседью, гладко зачёсанные волосы собираются низким пучком на затылке. На Лукерье была длинная, льняная,
серая юбка и тонкой вязки светло – коричневый свитер с высоким воротни - ком – стойкой на пуговицах.
- Может, чем помочь, Лукерья? - неуверенно произнёс Василий.
- Да, сиди уж. Устал, поди, с дровами – то?
- Немного устал. Чурбаков тяжёлых много. И где только их напилили?
И все больше комлистые, осиновые. В прошлый год дрова привезли лёгкие:
ольховые, берёзовые, а эти? Какие – то упёртые.
- Неужели и мне такие же привезут? – подхватила Лукерья. Не дай Бог.
А на столе, застеленном узорчатой клеёнкой, уже всё было приго –
товлено для чаепития. 
- Вот, Василий, чай, варенье, пряники. Пей, ешь, - пригласила его Лукерья.
- Благодарю, соседка.
Минуты две они чаёвничали молча.
- Погода говорит, что скоро тепло нагрянет. Смотри, как сегодня разпогодилось? Уже, наверно, ночью заморозков не будет. И то ладно: меньше дровам разход, - завела разговор Лукерья, - а скоро и равноденствие.
- Да, осталось несколько дней до двадцать первого Марта. Прежде этот
месяц наши предки называли Протальником, Березенем. В равноденствие
надо ждать Ярила в южных краях, а мы гораздо севернее - к нам он при –
дёт позже, и начнётся новый годовой круг с пробуждения природы.
- Протальник. Протальник звучит благозвучнее, чем Март, и точнее. Уже
сколько проталин в поле на взгорьях! А на склонах к реке?
- Да, Лукерья, точнее. А почему? Наши далёкие предки жили на природе,
были неразрывно связаны с ней духовно, где всё имеет своё место и
размерность, где всё подчинено божественному порядку, Его – Творца
замыслу. Скоро над Тьмою одержит победу Свет – день станет длиннее
ночи, под жаркими солнечными лучами разстает снег, и Земля, согревшись, напитается живительной влагой, и растения, оживут после зимней спячки. Вот тогда Ярила…
Василий отвлёкся, увидев на кустах снегирей. Они сидели на качающихся ветвях и напоминали созревшие яблоки. 
- Смотри, Лукерья, снегири! На солнце греются. И откуда они взялись?
Лукерья подошла Василию.
- И правда, снегири! Зимой их не было, а весною вот тебе на.
Вернувшись на своё место, она спросила его:
- Так, что тогда Ярила? 
- Да, Ярила. Он – Солнцебог, а обладает такой солнечной силой, что победить Лемию смог.
- Что ж это за Лемия?
-  Она из тёмных сил, Лукерья. У неё змеиное тело с человеческой головой и руками, с красивым женским лицом; с длинными волосами, с острыми зубами и когтями. Прежде Лемия была царицей любви, возлюбленной Зевса, но ревнивая Гера убила её детей, и она превратилась в кровожадное существо.
- Подожди, Василий, - Лукерья возмутилась, - что же это за богиня такая жестокая, что даже не пожалела детей своей соперницы? Это же чудовищно,
Василий! Какая же Любовь на крови? Любовь – это не просто чувство. Это
чувство божественное, оно необъяснимо, в нём нет ни лжи, ни лицемерия. Да и Любви без жертвенности не бывает! Ведь сказано:
«Возлюби ближнего твоего, как самого себя».
- Всё так, Лукерья, но это ведь греческие богини, а в словенской мифа –
логии таких богинь нет. Так вот, Лемия, питая злобу к жителям Царьграда,
решила уморить их голодом. Когда она поела всю скотину, стала есть птицу. Когда поела всю птицу, стала уничтожать хлеба, лозы винограда. Тогда жители Царьграда стали просить её о пощаде. А Лемия коварная, им и
говорит:
Хорошо. Пощажу я вас, но вы мне по жребию будете каждый
день жертвовать кем – нибудь из вас». Царьградцы согласились.   
- Вот так пощадила! – возкликнула Лукерья в негодовании.
- Она же из тёмных, Лукерья. Кинули жребий, и он выпал на Ярину – деву
царственных кровей. Приковали её на разсвете к каменному утёсу прямо напротив моря, и тут же поднялся сильный ветер и погнал к берегу волны. Они на мелководье вздымались и бросали пенные гребни к ногам несчастной Ярины, а с моря к Царьграду надвигались лиловые тучи и закрывали небеса, а солнце только взходило над морем и, увидев прикованную к скале Ярину, попыталось алым светом разсеять их, но сила утреннего света ещё была невелика.
Лукерья слушала Василия, словно сказку какую.
- Как же можно светом разогнать тучу? Тучи разгоняет ветер.
-  Конечно, ветер. И узнал повелитель ветров Стрибог о случившемся
с Яриной и, разсеяв тучи, унял ветер и донёс о случившемся Велесу, а Велес послал Ярилу на помощь Ярине, а Лемия уже подползала к скале с оскалом,
обнажившим её острые зубы. Ярина уже была готова принять жертвенную
смерть и обречённо глядела на солнце, и вдруг увидела на нём ослепитель - ную вспышку, и золотистый луч пронзил небо над успокоившимся морем, а по лучу стремительно поскакал на белом коне всадник в ослепительно белой одежде. Это был Ярила. У него не было в руках колосьев пшеницы, он держал лук, заряжённый огненной стрелой. Её и пустил он в Лемию. Жар огненной стрелы был так велик, что она вспыхнула, словно дерево от удара яркой молнии, и сгорела. Так были спасены Ярина и жители Царьграда.
- И откуда, Василий, ты такие разсказы знаешь? Небылицы какие – то. 
- Не помню, Лукерья, откуда. В прошлом веке выписывал журнал «Знание
- сила». Возможно, в нём и прочитал о Лемии.
- Да, у тебя было время читать журналы, а тут не почитаешь. В совхозе
с коровами замотаешься, а дома своя. Летом ещё ничего, а зимой…
На ферме в рамах вместо стекла плёнка, двери плотно не закрываются -
сквозняк. Транспортёр этот, для уборки навоза, и неделю не работал – на
тракторных телегах его вывозили. Кормов не хватало – телят в снег закапы -
вали у фермы, а весной на траву коров выпускали, так они на полусогнутых выходили из ворот с навозными лепёхами на боках по колена в навозной жиже. Муж Иван чуть ли не каждый день выпивши с работы приходил, а
детей поднимать надо. Тяжко было, да хоть техника совхозная была. Огоро - ды пахали, сено на зиму заготавливали. Руками много не накосишь, а корове травы с полутора гектара надо. Зерно совхоз выделял с урожая. Опять же лес на доски распиливали на пилораме. А тут нашлись реформаторы, которые знают как надо, и вот слышим мы: «Я тут подумал, понимаешь ли, и подго -
товил указ о запрещении совхозов и колхозов, потому шта фермерские хо –
зяйства их эффективнее», - и остались мы ни с чем. Паи у крестьян скупали по десять тысяч рублей. А каждый пай двенадцать – тринадцать гектаров пахотной земли. Я говорила:
- Кормилицу продаёте – Мать.
И что я слышала в ответ:
- А что нам с нею делать без техники – то?
Родители разсказывали:
- Лукерья, при Сталине были МТС. Позвонит председатель её начальнику
о необходимости техники, и на следующий день она уже в поле. Земля колхозам давались на вечное пользование. А сколько было артелей, коопе –
ративов? Молокозавод был, валенки валяли, хлебопекарня была. Хлеб в
столовой за спасибо давали. И в городах тоже. До войны восемьдесят домов
в деревне было. Более трёхсот человек проживало. И где они? Вождь умер, и что теперь? Руки, Василий, опустились. Не до журналов. Да ты посмотри на руки – то. Вот они какие».
Василий смотрел на её руки, и ему казалось, что он их разсматривает через увеличительное стекло: тонкая кожа с сетью мелких морщинок, на ней от запястья выступают синеватые вены, суставы с признаками артроза. Здесь Лукерья смутилась, что на глаза навернулись слёзы. Она опустила руки на колени, под стол, чтобы он их больше не разсматривал.
- Разтеребил, Лукерья, я душу твою разсказом. Извини, что так получилось. Но ведь это из мифов, и я кое – что от себя добавил.
- Да, что ты, Василий. Это я так, о своём, о наболевшем. А ведь хорошо в деревне. С Богом нас трое, придёт Ярила, и нас будет четверо. Птицы с югов уже снялись и к нам летят на гнездовья Верхневолжья. Нам и так весело, а будет ещё веселее. Пенсию с продуктовой машиной привезут. Пятнадцать тысяч!  Ты вот что, Василий. Дрова привезут мне - поколешь? Сынок - то в этой Москве совсем замотался, дочь мыкается в Подмосковье. На чужбине
детей поднимают. Сколько возьмёшь – то?
- Поколю. Да что я сижу – то? Меня же дрова заждались. Пойду я, Лукерья,
А за дрова чаем разплатишься. С вареньем.
Василий не пошёл к чурбакам. Он шёл к реке, то погружаясь по щико -
лотку в рыхлый снег, то приминая к ещё твёрдой земле пожухлую траву
в проталинах, а ярко – белое солнце разливало в пространство свет, и ему
казалось, что он льётся только на деревню и на её округу, и в этом живо - творящем свете всё сущее в них уже не является чем – то обыденном, обык – новенным, а ему видеться упорядоченным, гармоничным и временным.
Остановившись у склона, укрытым тонким снежным настом, куда
прямой солнечный свет подает от заката, Василий, окинув взглядом реку, стал смотреть на стрежень, в котором отражалось узкой полосой, окаймлённой с двух сторон белёсым льдом, безбрежное синее небо. Стрежень спокойный, гладкий, время от времени в нём появлялись небольшие водяные вихри, и казалось, что вода непрерывно уносит с собой произходящее здесь, в настоящем, в прошлое
- а что же было в недалёком прошлом? – размышлял Василий, - Реформы? Оптимизация? Одни скупали, а другие продавали Землю – Мать. Кто сейчас говорит о Ней, думает о Ней. У Неё много берут, а что ей дают? А ведь Матери нужна Любовь, Любовь божественная, сердечная и конкретная. А с ней и отношение к Земле будет бережное, а не потребительское. И кто, как не крестьяне, должны более других понимать это?  А ведь реформы не начинаются с кондачка. Они прежде созревают в головах «элиты». Переформировав народ в население, она и начала реализовывать свои замыслы не без содействия бюрократии. По всей Руской земле закрывали и разрушали, закрывали и зачищали предприятия, что было создано Руским
народом за годы предвоенных и послевоенных пятилеток, что он защитил и сохранил за годы великой Отечественной войны 1941 – 1945 годов. Миллионы людей - тружеников, оставшись не у дел от таких реформ, были обворованы, оболганы, опущены в нищету. Так, кто же это за реформаторы такие? Какие цели они преследовали? Можно ли их назвать людьми?
Василий снова посмотрел на стрежень, ему показалось, что взором
он погрузился в толщу тёмных вод и, вспомнив Достоевского, произнёс:
- Бесы!