Памяти Николая Искырова Спомен за Николай Искъров

Красимир Георгиев
„СПОМЕН ЗА НИКОЛАЙ ИСКЪРОВ” („ПАМЯТИ НИКОЛАЯ ИСКЫРОВА”)


Красимир Георгиев
СПОМЕН ЗА НИКОЛАЙ ИСКЪРОВ

Беше някъде в началото на 80-те. С поета Христо Банковски пиехме червено вино в “Дълбок зимник”, когато на масата ни седна непознат младеж. Поръча си водка, после разтвори дебела книга и започна да записва нещо в нея. “Ти да не ни шпионираш?” – в неговия си стил запита Христо. “Да!” – не се притесни младежът и побутна към нас книгата. Заглавието бе свързано с наказателното право, вероятно учебник. Титулките бяха запълнени с куплети, върху белите полета около много от страниците бяха разхвърляни строфи.
Така се запознах с Николай Искъров. Разговаряхме за сладката гибел на мравките под нас, за песните, които предстои да изпеем, и за съвместимостта между поезията и правото, разговаряхме за гладните идеалисти, а когато “наляхме” глави и се заслушахме в стъпките си сред нощния град, вече бяхме приятели. Животът се опита да постави между нас разстоянието от София до Бургас, но ние скъсявахме непрекъснато разстоянието; показвахме си нови стихове, критикарствахме се добронамерено, а после ритуално се напивахме.
Николай беше поет до дъното на душата си. Музата идваше при него по всяко време – със сутрешното кафе или по време на нощните хипарски бдения, с предобедните спорове в дружеството на писателите в Бургас, на което бе председател, насред пледоариите му като прокурор в Районната прокуратура или по време на разходка с жена си Красимира и децата им Искър и Мила. За себе си говореше (и пишеше) с чувство за самоирония, че е пещерно човече, че “сее вятър и жъне бури”, “джуджее великанът”, че е надживял Голгота, че е вкусил гетсимански плод, че се е къпал в небесата и се е хранил с ветрове, а също: “Имам с тебе сметки да разчиствам, авторе на тези редове!” Светът около него е изморен и прелива от “възторг и горест, шемет и позор” (“Освен ако животът е чудесен”), “от нежност, разкаяние и болка” (“Георгика”), човекът е разпънат сред “протоколен мрак” и “храбра нищета”, а хоризонтът е “сгушен под крило на пеперуда”; над стиховете му вали дъжд с “далечен мирис на коприва” и дъждът е “скитникът на душата му”. Поетичният взор на Николай Искъров се рее над жадни самодиви и паунови пера, пламтящи устни и горчиви мъгли, скитници с крака огромни, молитви и одухотворени твари. Поетът пее: “Ще дойде вятър. Ще разпръсне дните. / И в сенките на старите смокини / душата ми на пръсти ще премине / под шепота уплашен на звездите.” (“И ангели със кадифени нокти”), съчувства: “Аз разбрах: свободата в тази дълга минута / (още малко, момчето ми!) тук наблизо се лута!” (“Балада за кучета – 1962”), танцува: “Гладни за щастие – до смърт!” (“Блус в зелено”), плаче: “…в душата си – жестока бездна – с един александрийски фар…” (“Прелитане на питомни патици”).
Помня как се “кефехме” на хитовия му текст “Искам да съм негър”, а когато Пламен Ставрев написа музиката на популярната песен по тези стихове на Николай, как припявахме в “Бамбука” (бохемски бяха времената) стремежа си към промяна.
Помня и друго. Лятото на 2001-ва. Някъде около къмпинг “Чайка”, близо до Обзор, колата на Николай “Фиат-Регата” се блъска в автоцистерна, пълна с керосин. Николай и съпругата му Красимира загиват. Когато осмислихме тъжната вест, няколко от приятелите му се събрахме, “отсипахме” по капка за памет, а един от нас прошепна: “Искам да съм негър в щата Алабама…”



Красимир Георгиев
ПАМЯТИ НИКОЛАЯ ИСКЫРОВА (перевод выполнен с помощью искусственного интеллекта)

Это было где-то в начале восьмидесятых. Мы с поэтом Христо Банковским пили красное вино в «Глубоком погребке», когда к нашему столику подсел незнакомый молодой человек. Он заказал водку, затем раскрыл толстую книгу и принялся что-то записывать прямо в ней.
— Ты что, шпионишь за нами? — в своей обычной манере спросил Христо.
— Да! — ничуть не смутился юноша и придвинул книгу к нам.
Название было связано с уголовным правом — кажется, это был учебник. Форзацы были исписаны четверостишиями, а на широких полях многих страниц беспорядочно теснились строфы.
Так я познакомился с Николаем Искыровым.
Мы говорили о сладкой гибели муравьёв под нашими ногами, о песнях, которым ещё предстояло прозвучать, о совместимости поэзии и права, о голодных идеалистах. А когда мы уже как следует «налили в головы» и, прислушиваясь к собственным шагам на ночных улицах города, разошлись, то были уже друзьями.
Жизнь попыталась разделить нас расстоянием между Софией и Бургасом, но мы вновь и вновь сокращали его: читали друг другу новые стихи, доброжелательно критиковали их, а потом по заведенному ритуалу напивались.
Николай был поэтом до самой глубины своей души. Муза приходила к нему в любое время: за утренней чашкой кофе или во время ночных хипповских бдений, в предобеденных спорах в Союзе писателей Бургаса, который он возглавлял, прямо посреди его прокурорских речей в районной прокуратуре или во время прогулок с женой Красимирой и детьми — Искыром и Милой.
О себе он говорил (и писал) с тонкой самоиронией: что он пещерный человек; что «сеет ветер и пожинает бури»; что «великан становится карликом»; что пережил Голгофу; вкусил гефсиманский плод; купался в небесах и питался ветрами. И ещё:
«У меня с тобой счёты, автор этих строк!»
Мир вокруг него утомлён и переполнен «восторгом и скорбью, головокружением и позором» («Разве только жизнь прекрасна»), «нежностью, раскаянием и болью» («Георгика»); человек распят среди «протокольного мрака» и «мужественной нищеты», а горизонт «притаился под крылом бабочки». Над его стихами идёт дождь с «далёким запахом крапивы», и этот дождь — «бродяга его души».
Поэтический взгляд Николая Искырова парит над жаждущими самодивами, павлиньими перьями, пылающими устами и горькими туманами, над странниками с огромными ногами, молитвами и одухотворёнными существами.
Поэт поёт:
«Придёт ветер. Он развеет дни.
И в тени старых смоковниц
душа моя на цыпочках пройдёт
под испуганный шёпот звёзд.»
               («И ангелы с бархатными когтями»)
Он сострадает:
«Я понял: свобода в эту долгую минуту
(ещё немного, мальчик мой!)
бродит где-то совсем рядом!»
               («Баллада о собаках — 1962»)
Он танцует:
«Голодные по счастью — до самой смерти!»
               («Блюз в зелёном»)
Он плачет:
«…в своей душе — жестокая бездна —
с одним Александрийским маяком…»
               («Перелёт домашних уток»)
Помню, как мы восторгались его ставшим знаменитым стихотворением «Хочу быть негром», а когда Пламен Ставрев написал музыку на эти стихи Николая, мы распевали эту песню в «Бамбуке» (времена тогда были по-настоящему богемными), словно вместе с ней пели о своей жажде перемен.
Помню и другое.
Лето 2001 года. Где-то возле кемпинга «Чайка», неподалёку от Обзора, автомобиль Николая — «Fiat Regata» — столкнулся с автоцистерной, наполненной керосином.
Николай и его жена Красимира погибли.
Когда мы осознали страшную весть, несколько его друзей собрались вместе, налили по капле в память о нём, и один из нас тихо прошептал:
«Хочу быть негром в штате Алабама…»