Долото

Чуть мелькнувшая тень состраданья
Замутнила восторга глаза,
Но пылает страсть воздаянья,
И ей жадно внимает душа.

Так распорото, бренно, устало
По проклятьям шагает изгой,
И толпы истомленное жало
Упивается его хрупкой спиной.

Где-то там, на просторах забвенья,
Обретя одиночества круг,
Примет в сердце тоску и смиренье
Сквозь мозоли натруженных рук.

В старой хижине на окраине света,
Утонув в бурных памяти рек,
В самом сердце кипящего лета
Он прервет свой измученный бег.

Он возьмется за скобель привычно,
Прячась в дереве от мыслей своих.
Солнце, ветер ему безразличны —
Ему память диктует свой стих.

Он вершил чьи-то судьбы нещадно,
Он был яростью, гневом ведом,
Он казался себе божьей дланью,
Разоряя дотла чей-то дом.

Он командовал армией страха
И так жадно купался в любви...
Тех, кто позже отправит на плаху
Его страсти, надежды, мечты.

И он знал, что он будет предан,
Ведь он сам так забрался на трон.
Когда ненависть — твое главное кредо,
Мир не будет в тебя жадно влюблен.

Что-то он прятал в сердце, на дне,
Что-то там теплилось, но так давно...
Как же он хочет вернуть их себе!
Память вбивает в него долото.

Кто-то ведь помнил его прежним, другим,
Быть может, таким, кого можно любить...
Кто-то из них его мог бы принять,
Кто-то из них его мог бы простить.

Пусть он тогда был нелюдим,
И что-то пугало в нем местных детей,
Его принимали, пусть и таким, —
Не было злобы в душах людей.

Тонкую стружку снимает рубанок,
Ищет кого-то стамеска в бревне,
Ждет канифоль на дне толстых банок,
Ищет покой старый плотник в себе.

И тут из бревна на него рухнул ад:
«О чем ты бормочешь? Стать нежным, простым?
Но посмотри! Это новый солдат!
Не лги сам себе, ты не станешь другим!»