Утренний чай

Чайник кипит, как будто империя сдала ключи от столицы,
пар вырывается, оседая на кухонном кафеле солью.
Зима на дворе, как некстати затеянный бунт колесницы.
Мы встали. Мы выпили. Воздух разбавлен гераниевой болью.

Пространство глядит на тебя голубым и фарфоровым оком,
изогнутым, словно турецкий клинок, потерявший сраженье.
Вчерашняя мысль, как обычно, пришла с апельсиновым соком
и рухнула в кресло, сменив перспективу и направленье.

Не вынести. Вынести. Бросить ключи на трюмо, где пылинка
танцует в луче, что похож на щепотку библейского света,
и вдруг осознать, что твоя, с позволения молвить, начинка
состоит из просроченных версий того и вот этого лета.

Географ заснул, уронив на пол карту с размытым овалом
Европы, похожей на спрута, который забылся в нирване.
Ты смотришь в окно, и становится ясно, что нам не хватало
всего лишь глотка этого пара, подумать о ком-то, о Ване,

сидящем в Нью-Йорке, и трущем усталые красные вежды,
смотрящем, как в сумерках вантовый мост зажигает жемчужно
свои огоньки, словно кто-то развешивает одежды
для ангелов. Впрочем, о мёртвых — как принято — то есть, о дружбе

молчанье храня. Только чайник свистит свою арию, горбатый,
приплюснутый, белый, как череп исландской полярной лисицы.
И жизнь состоит не из памяти — этого антиквариата —
но из умения в этом свистке, как в игольном ушке, раствориться.