Притча Адельберта

(перевод с немецкого, Адельберт де Шамиссо)

Адельберт понял, лишь только проснулся, он спал долго; он потёр глаза, которые никак не хотели открываться навстречу свету, и голову, которая была совершенно пуста; наконец он вспомнил возникший у него прежде замысел: отправиться в дальнее изнурительное странствие, чтобы увидеть мир, себя в нём, затем обдумывать, и постигать, если он это сумеет; ибо эти вещи его волновали. Он увидел белый посох, лежащий близ него, хотел схватить его, подняться и неутомимо следовать дальше, но вокруг царила зима и было холодно; все промёрзло за время его сна, и он вдруг обнаружил, что его посох и его платье и он сам накрепко примёрзли к земле, так, что он не мог пошевельнуться; лишь руки, покоившиеся на его груди, оставались у него свободными. Сквозь ветви дерева, под которым он лежал, обнажённого и утратившего свой зелёный наряд, ветер гнал мрачный туман, и крона шумела с демоническими звуками; — это так странно, подумал Адельберт; и он продолжил дремать дальше.

Адельберт дремал, и просыпался, и дремал дальше, и снова призывал себя подняться; позади него (он лежал лицом к северу) вставало солнце, и садилось, и сменялись луны, и проходили годы: но он всё лежал, накрепко прикованный к земле, и над его головой шумели обнажённые, высушенные ветром ветви дерева. — А вокруг него, насколько он мог это видеть, громоздились стены льда, со всех сторон надвигаясь на него и теснясь всё плотнее и плотнее, подобно стенам темницы, или гробницы. Это так странно, думал Адельберт, и это тяготы пути, и он думал о многих глупостях, и немного о том, чего вообще не было; как это происходит с некоторыми в их путешествии.

Он думал: следует мужественно сносить неизбежность, и роптать на предначертанное, это глупо. Даст Бог, когда-нибудь наступит оттепель, тогда я, возможно, снова обрету мою свободу, и после этого продолжу мой путь, и мудро использую всё, что увижу; и под эти думы он всякий раз снова засыпал.

В ходе тщательного исследования, времени для которого он имел в избытке, до него дошло, что сущность зимы весьма коварна, и он взлелеял непримиримую ненависть к морозу. Единственной радостью, случайным образом его услаждавшей, было, сквозь корку льда, сковывавшего его, смотреть на звёзды, когда те сияли на ночном небе, и по неспешному обороту небесной колесницы вокруг Полярной звезды учиться определять время, когда истекал очередной год.

Так в один из полдней он сомкнул веки для спокойного размышления, и потом уснул, а лишь только снова открыл глаза, произошло удивительное событие. Перед ним стояла в великолепный рост высокая женская фигура, несравнимая ни с одной из земных женщин. Она казалась погружённой в страдание; на ней были длинные траурные одежды, и её чёрные волосы струились подобно ночным волнам с её сияющего чела вниз по её лицу к волнующимся лилиям её груди, изливаясь к её прекрасным членам. Она отвела рукой локоны от своих глаз, и он посмотрел ей в лицо; его сердце затрепетало в груди. Она шагнула к нему ближе и склонилась над ним, и устремила в него серьёзный взор своих мрачно пламенеющих глаз: она произносила таинственные могучие звуки своего неземного имени, их звучание не в состоянии повторить ни один из человеческих языков; потом она срезала и взяла с собой прядь волос с его головы, и бросила на него сверху локон собственных волос, продев их сквозь кольцо, снятое ею с пальца; потом её некой грозной властью отдалили от него, и набросили на неё покров молчания, и она укуталась в то покрывало, и, часто оборачиваясь назад, на него, быстро пошла в сторону севера.

Напрасно силился Адельберт, лежавший без чувств и оцепеневший, сам как лёд, сковавший его, быстрее собраться с духом, и кричал ей вослед, моля о сострадании, и громко рыдал, и протягивал к ней руки — она была отрешена, и перед ним снова стояли лишь мрачные, застывшие ледяные стены, окружавшие его. — Он пролил немало слёз, надел кольцо на свой палец, укрыл локон на груди, и после этого, насытив своё сердце слезами, снова уснул. Однако и в видениях его снов возникал дивный образ женщины, и мучил Адельберта взглядами, молчанием и бегством; он просыпался и вновь обдумывал странное событие, и продолжал дремать дальше, дабы мечтать о женщине. — Его сердце пылало к ней любовью, и он чувствовал, что она всё для него и его судьбы. Он с жаром молил её, и верил и надеялся лишь на неё в спасении от мучений и своего бесчестья. — Однако спасения не было — так он пережил еще много лун. —

Наконец он извлёк б;льшую пользу. Он начал с напряжённым усердием всматриваться в кольцо, до этого лишь неустанно целуя и прижимая его к своему сердцу, он полагал найти на этом талисмане какие-либо знаки, и он действительно заметил начертанные внутри кольца знаки — однако прочесть их он не смог, это было выше его понимания.

Пытаясь толковать знаки, он подключил к тому все душевные силы, и он напряжённо и неустанно пробовал постичь их любыми путями, и стало не до сна; при этом, казалось, ему самому хотелось, чтобы работа не удалась; но он не отчаивался, он плакал лишь из страха.

И однажды ночью, когда ему снова привиделась дивная картина, и он разом взглянул на неё, словно вспышка молнии мелькнула в его душе; он быстро вытащил кольцо, и в мерцании Полярной звезды, сиявшей ярче обычного, он легко и быстро прочёл могущественное слово: ;;;;;;;*.

;;;;;;**! Желать, так?

«Да будет так! Я желаю этого!» — крикнул он изо всех сил и вскочил в гневе, и оковы льда, державшие его, разлетелись, легко и быстро, подобно мелькнувшей мысли. — Он схватил свой посох: его лёд столь же охотно отпустил. Как раз в этот миг на востоке поднялось солнце и залило кровавым мерцанием стены ледяного замка, в котором он, оглянувшись по сторонам, увидел себя. Он надел кольцо на указательный палец своей правой руки и сжал кулак, и шагнул к восточной стене, и нанёс мощный удар, и с грохотом обрушилось и сложилось неподвижное здание, и лежало в руинах вокруг него. И вот он стоял в этом месте, и созерцал лишь следы своего долгого бесчестия, и не плакал, и не смеялся над этим; напротив, он был спокойно серьёзным, готовым, с любовью в груди, мощью в теле, к предстоящему странствию.

И поднялось пламенеющее солнце к своему полудню, и под его лучами внезапно растаяли разбросанные обломки ледяного замка. Тут стремительно возник вокруг Адельберта поток живой воды, обступил его диким, бурлящим водоворотом, и тот развернулся вдаль бескрайним морем, которое бушевало и вскипало с угрожающим воем, и волны, которые закручивались кольцом, казалось, были на него в гневе, желая сразиться друг с другом, прежде чем поглотить его. — И поднялась на море буря со встречными ветрами, громоздившими все облака над его головой. Он стоял совершенно один посреди ужаса.

И шквал ветра набросился на него, чтобы сбить его — он стоял твёрдо — лишь с его одеждами резвилась буря, но таинственный локон, хранимый на груди, был у него вырван, и ветер гнал его над потоком. Тогда он бросился в подступающий поток, и — смотри! — всё стихло и волны ласково понесли его, пред ним становилось ровным море, и ложились бушующие валы, ураганы смолкали с его приближением, и лишь мягкое дуновение ветров гнало его вслед за гонимым ветром локоном, который он преследовал неутомимым глазом, стремясь дотянуться. Тогда из тёмного локона перед его взором расцвёл подобный амброзии образ таинственной, укутанной покровом женщины, которая летящими шагами, не касаясь потока, неслась там, впереди Стремящегося, направляя его ревностную погоню то на север, то на юг, то на запад.

Так проделал он б;льшую часть пути, но времени не стало, солнце стояло на южном склоне неба; на севере строго и ярко сверкала Полярная звезда; Утренняя звезда Авроры сияла на востоке, и на западе полыхали самые богатые огни вечера. Звёзды выстраивались на небосводе в дивные фигуры судьбы; лазурью был воздух, и лазурью были воды, их пеной были розы и страстоцветы.

И после неизмеримо долгих, настойчивых усилий он увидел, как стремительная парящая фигура направляет свой полёт к земле, обозначившейся между севером и югом высокими горами, и она оглядывается всё чаще и бросает на него странные взгляды. И он удвоил старания, с мощью рассекал воду и плыл, и теперь образ витал над берегом, и поднимался к горе; и Адельберт достиг земли, и его нога почувствовала под собой твердь; он начал бег в сторону гор, продолжая преследовать. Позади него бушевал прибой, и надвигающиеся валы продолжали преследовать его на суше; бурные волны неслись за ним по пятам и взывали к нему то с угрозами, то с жалобами. Он смотрел только перед собой на стремительно убегающую цель. Это привело его в горную долину, которая сужалась перед ним всё больше и больше, и нависающие стены скал с грохотом вторили рокоту подступающего прибоя: и фигура вдруг исчезла перед ним. Долина, в которой он находился, обрывалась узкой расселиной в скалах, у входа в которую он теперь стоял. Преследуемый морем, он протиснулся в этот проём, и оказался в беспросветном мраке подземного коридора, и ни единого звука больше не достигало его слуха: сердце в его груди наполнилось ужасом.

Он с упорством долго следовал этой тропой, и ждал, погружённый во тьму, смело продвигаясь вперед, скорого выхода. И всё глубже вниз шёл коридор, и всё дальше в глубину вёл его, и он, казалось, погружался в необъятную бездну.

Он спускался этим путём долго, когда во тьме возникло далёкое свечение; там расступились скалистые стены, и коридор образовал над его головой высокий свод; далёкие гармоничные звуки сообщали лёгкие колебания воздуху, он задышал свободнее, и ускорил шаг, неизменно следуя вперёд; и становилось светлее и светлее перед ним и нарастали звуки; но до истока, к центру которого он приближался, он должен был спускаться ещё долго и на безмерную глубину.

Там он увидел дивные лики! В необъятном подземном ярусе без числа стояли ткацкие станки, за каждым из которых сплетались в противоборстве две одинаковые фигуры. Лишь особые знаки позволяли их различить: одни носили на своих головах карбункулы, а противостоящие им — железные короны, и когда власть первых преобладала, усиливалась яркость камней, которые они несли, и только камни источали легчайший воздух этого сказочного царства, колыхаемый мощными гармониями.

Ткачих за станком, который стоял ближе всего к нему, он узнал сразу, едва их увидел, и каждая из них была той дивной женщиной, погружённой в страдание, одетой в длинные траурные одежды, и чёрные волосы струились с сияющего чела каждой вниз по лицу, к волнующимся лилиям груди и прекрасным членам. Одна несла карбункул, железную корону — другая; обе подняли на него серьёзные глаза, сверкнув одна светом, и другая тьмой, и они напряжённо боролись и ткали: и он подошёл к ткацкому станку и посмотрел, и то полотно, которое они ткали, было — его собственной жизнью.

«Я узнал вас, вы гении моей судьбы», — вскричал Адельберт; «Карбункул — ты моя внутренняя сила, и ты, мрачное противодействие внешних сил мира; но власть и свет получишь ты, ты, драгоценный Карбункул!»

И прозвучал ответ: «Смотри вверх!» и Смотрящему вверх открылось иное лицо.

Он увидел в центре пространства старца, исполненного величия, сидящего на высоком троне; тот нёс на своём челе имя, и это имя было (даже произнесённое иначе на тысячу голосов): ;;;;;;***. Его просторные одежды были усыпанной звёздами лазурью, в его левой руке покоилась арфа, а правой рукой он касался струн, из которых проистекали гармонии. И когда он перебирал струны, приходили в движение звёзды его одеяния, и выстраивались под его аккордами, и когда выстаивались звёзды, и были властны извлекаемые аккорды, менялась также борьба ткущих фигур. И их движения, их падения, их подъёмы, и всё их ткачество, и весь блеск сверкающих карбункулов, были звуками, которые он извлекал. А общее многоцветное полотно было пред ним единым полотном, единым аккордом.

И на алтаре пред троном старца Адельберт увидел локон собственных волос, соединённый с тем другим локоном; он снял кольцо со своего пальца, прочёл слово, но теперь прочёл: ;;;;;;;;;;****. Он пал ниц в преклонении перед троном. Тут он проснулся; и он обратил лицо навстречу поднимающемуся на востоке солнцу.

___________________________
*;;;;;;;: Воля (греч.);
**;;;;;;: Велеть, желать (греч.);
***;;;;;;: Судьба, необходимость (греч.);
****;;;;;;;;;;: Воля в необходимости (греч.).

В тексте греческие буквы и слова сайт не распознает и заменяет произвольными знаками (ЕЛ).

Первоисточник: Adelbert von Chamisso (1781-1838): «Adelberts Fabel».