Хрустальный сон на выдохе

Мне снится, что ты существуешь, — и это не просто виденье,
А струны, натянутые между рёбер, где дышит апрель.
Я падаю в твой голос, как в тёплое, влажное семя,
И время, как старое платье, снимаю, и мне — не боязнь.

Мы спим в колыбели из лунного шёлка, и звёзды — как пуговки
На простыне неба, что мама заштопала ниткой дождя.
Ты дышишь в затылок — и это важнее, чем тысячи судеб,
Ведь мы — две планеты, что встретились, рухнув, себя находя.

Я помню, как пахнут твои плечи — корицей и терпким ветрами,
Как линия шрама на пальце твоём — это карта морей.
Я тону в изгибе твоей ладони, как в самом глубоком кратере,
И сердце стучит в горле, прося: «Никуда не уйди, не сотрись, не сгори!»

Твои поцелуи — как белые молнии в майскую полночь,
Они оставляют на коже созвездия, карты, огни.
Я кожей ловлю этот ток, и хочу его вечности полной,
Но знаю: проснусь — и останутся только пустые они.

Ты помнишь тот вечер у моря? Волна целовала нам пятки,
А чайки кричали, как будто узнали наш главный секрет.
Ты соль с моих губ собирала, как будто снимал отпечатки,
И мне было мало! Мне было всего, что есть в мире, — и нет!

Твои пальцы в моих волосах — словно ветер, запутавший ноты.
Ты гладил меня, будто вечность, что дышит в разрыве ребра.
И в каждой улыбке твоей угасали земные заботы,
И мир превращался в одно лишь движение нашего добра.

О, как гиперболично мне счастье в твоём баритоне!
Ты — выдох, который я прячу в лёгких на целую жизнь.
Ты — омут, и в нём я как девочка, что не боится утонуть,
А хочет лишь тонуть, раз за разом срываясь вниз.

И это не просто объятья — это зодчество,
Ты строишь из кожи и вздохов хрустальный собор.
Где витражами — наши взгляды, где вместо свечей — божество,
И алтарём — наши губы, что шепчут один заговор.

Но вот за окном тишина, и сквозь сон я слышу шаги,
Кто-то касается века — и это, увы, не твоя ладонь.
Я раскрываю ресницы — и вижу лишь белый потол,
И сердце взрывается криком: «Не уходи! Ты же — мой огонь!»

Но рядом — пустое пространство, лишь запах твой — нежный улит
Сползает с подушки, и я его ловлю, как последний привет.
И слёзы — они не горючи, они — лепестки, что забыли опасть,
Они — обмолвка, что ты ушёл, а меня — и нет.

Я знаю, что это был сон. Самый сладкий и самый солёный,
Как карамель с морской солью, что тает на языке.
Но даже сквозь утро, сквозь стены, сквозь воздух, пронизанный звоном,
Я чувствую твою руку в своей, как на самом донышке рек.

Ты — мираж. Ты — моя гипербола. Ты — нежность, что стала обманом.
Но если обман так прекрасен — пусть длится, хоть это — во сне.
Я буду дышать этим сном, как единственно данным мне планом,
И пить его по глотку, как вина, что хранят на белой стене.

Я выйду на балкон, где утро целует холодный асфальт,
И скажу облакам: «Передайте ему, что я помню…»
И ветер — шальной почтальон — принесёт мне солёный шквал
С твоего побережья, где мы были вдвоём — вне закона.

И пусть я проснусь. И пусть ты — лишь отблеск, лишь сон, лишь обрыв,
Я вставлю тебя в свою память, как в старое, треснувшее кольцо.
И каждый рассвет будет — эхо, а каждый закат — это взрыв
Того, что случилось меж нами. И это — не просто лицо.

Это — душа. Это — тело, что помнит твои позвонки.
Это — воздух, что мы разделили, как хлеб на двоих на века.
И даже когда я проснусь окончательно — встанут витки
Моих суток иных, но с тобой в изголовье — тоска.

Но нет! Я не буду грустить. Я скажу себе твёрдо: «Ты — та,
Кто умеет любить даже то, что растаяло, как дым».
Ведь если ты снишься — ты есть. И не важно, что жизнь — пустота.
Важно то, что в хрустальном том сне мы — навеки одни и дышим.

И я улыбнусь, закрывая глаза, чтобы снова уснуть,
Чтобы снова упасть в твои руки, где небо — лишь наша кровать.
Ведь самое страшное — не проснуться. А самое дивное — суть:
Что такой сон невозможно забыть. И не нужно его вспоминать.

Ты — во мне. Ты — в моих венах. Ты — в каждой зазубренной мысли.
Ты — сон, что случился на выдохе, и теперь он — как дом.
Я девушка, что просыпается с именем, выжженным смыслом,
И шепчет: «Спасибо, что был. Даже если ты был лишь сном».