Золотое вороньё

Осыпается медь с придорожных кустов,
Застывают кресты на холодном холме.
Не распутано слишком много узлов,
Что завязаны были на этой земле.
Отзвенела лихая, хмельная пора,
Утихает в крови этот каторжный бег...
И на седые виски, дожидаясь утра,
Опускается тихий и праведный снег.

Слышишь, воет метель, как хмельной гармонист.
Обрывается с ветки последний мой лист.
За окном плачет ночь, безнадёжная тьма,
И дороги назад заметает зима.

Разлетайся в закате, золотое вороньё!
Забирай по костям пепелище моё!
Пусть сорванный голос заставит хрипеть,
Если я не подох — значит я буду петь!
Сквозь кабацкий угар в опустевшем углу,
Я намертво прибит к этому столу!
Не проси отпустить, не ищи перемен —
Этот рыжий пожар превращается в тлен!

Заколочены ставни родимых домов,
Спит сырая зола в старой печи.
Я растратил себя среди чужих умов,
А теперь этой жизни кричу я: «Молчи».
Я вернулся к родному, косому крыльцу,
Где крапива глушила заброшенный вход.
Словно слёзы, роса по чужому лицу,
Остановлен часов заколдованный ход.

Разлетайся в закате, золотое вороньё!
Забирай по костям пепелище моё!
Пусть сорванный голос заставит хрипеть,
Если я не подох — значит я буду петь!
Сквозь кабацкий угар в опустевшем углу,
Я намертво прибит к этому столу!
Не проси отпустить, не ищи перемен —
Этот рыжий пожар превращается в тлен!