Речки... Не токмо уральские 7

В свои у нас Дзьвіна чакае, ну, і нешта яшчэ...
Але, каб не патонуць у тутэйшым, заглянем зноў у Еўропу. Бо нам яна, у адрозненні ад некаторых суседзяў, ніяк не варожая. Хай, па гісторыі, хапала ўсякага.
Дунай...
Понятно, что просто «Река». По розным языкам-наречиям. Мабыть, только у кельтов имя это зачёсывается, как «бурное, стремительное».
Вторая! В протяг. После Волги (ежели по всему континенту).
По десяти царствам-государствам себя раскатывает. Вена, Будапешт, Белград... На её (его) брегах возрастают. Да и вся Ойкумена заглядывается.
Ага! – Венок и есть. Народов. Аки у Долматовского с Фельцманом.

Вышла мадьярка на берег Дуная,
Бросила в воду цветок.
Утренней Венгрии дар принимая,
Дальше понёсся поток.
Этот цветок увидали словаки
Со своего бережка,
Стали бросать они алые маки,
Их принимала река.

Дунай, Дунай,
А ну, узнай,
Где чей подарок!
К цветку цветок,
Сплетай венок,
Пусть будет он красив и ярок.
К цветку цветок,
Сплетай венок,
Пусть будет он красив и ярок...

Ну, и чада Советской страны в него свои полевые тоже (тогда) покидали. А Эдита спела.
А «Дунайские волны» (Дунавски валови) Иона Ивановича?! – Вальс. Любо!
Ну, а я – разве, подразнился. Хотя и обильно (в 2014-м).

Я нарочно врать не стану.
Просто память – не в дугу.
Вечно путаю местами:
Пешт – на левом берегу,
На восточном, против Буды.
Та – на правом, где холмы.
Впрочем, врать опять не буду.
По реке гуляли мы.
По вечернему Дунаю.
Буда – справа. Значит – вниз.
Достоверно это знаю.
Если вру, простите. Плиз!
А когда мы шли обратно,
Справа я не помню гор.
Проплывал в огнях парадных
Там парламента линкор.
И какой-то ушлый катер
Нас нескромно обгонял.
Всю картину он изгадил,
Атмосферу провоняв.
Ой! Простите! Я не к месту
Вспомнил этот катерок.
Буда слева, то есть к Весту.
Пешт направо, там – Восток.
Если я чего напутал,
Извиняйте нас, невежд:
Тёмный я, не то, что Будда.
– Где холмы, как будто – Буда.
Где их нет, конечно – Пешт.
(По Дунаю, 19.07.2014)

За тот «катерок» (по тексту) я получил взбучку от своей напарницы (жонки).
Как-то (и снова не без назойливого «катерка») я помянул Реку и дальше («Будапешт. Набросок»). С её мостами. Пусть больше оно шло самому Граду.
Жонке, уже это, как бы понравилось. Ох, уж гэты жаночы настрой!

И то! Дался мне этот катерок,
Мазутом зачадивший ойкумену.
Шалун исчез. А свежий ветерок
Развеял гарь, и духоте на смену
На город мягко опускалась ночь.
В цепях мостов Дунай катил лениво
На юг, к Валахии. Я был не прочь
Часок вздремнуть. Вино с бокалом пива,
Обильный ужин шведского стола
Отшлифовали общую усталость.
День вторый. А на утро нас ждала
Программка, прямо скажем, не простая.
От впечатлений – кругом голова.
Смешалось всё. Красоты Будапешта.
Его соборы, площади, трамвай,
Длиною с поезд, толкотня и спешка,
Туристов море, наш экскурсовод
В модельном кепи, Александр Зыков.
– И ведь запомнил, как его зовут!
А что он нёс, забыл (скорей, просмыкал) –
Сокровища венгерских королей,
Монарший замок на горе Будайской,
Потешный президент – их дуралей –
Для церемоний, пышных по-китайски,
Зелёные гвардейцы в сапогах,
Чугунно налитых, с лицом из воска,
Турул Аттилы – память о богах –
Ощерился, как на картинах Босха.
Позор роскошный с Геллерта на Пешт,
Где умопомрачительный парламент
На сотни метров распростёрся меж
Мостом Маргит, с его двумя крылами,
И Сеченским цепным. Всего не счесть,
Увиденного ранее в пробежке.
Парк Варошлигет, где Такое есть,
Что можно встретить только в Будапеште.
Чудные монументы. Аноним,
Которому Наташка на колени
Уселась лихо. Целоваться с ним
Она не стала…
Столько впечатлений
Мой слабый ум не в силах перенесть
И, сквозь дремоту на огни взирая,
Он то ли грезит, то ли собирает
В одну картину всё, что видел днесь.
(20.07.2014)

PS: В имени Маргит настоящее ударение на первом слоге.
А с Зыковым я приврал. Он «водил» нас по Вене (там же были и «сокровища»!). А здесь был Женя.
«Александр Зыков экскурсовод в Вене! А в Будапеште – Женя! Но набросок понравился!!!» (Таша)

Будучи уже в Вене, Дунай мы как-то обминули. Зато успели заблудиться.
С «дунайских волн» (не без сиротливого «цветка») зачинался и мой шкодливо зачёсанный засыл Любушке (Таше). Но там и Двина свирганула.
«Песенка несчастного цветка».

Ходят волны по Дунаю,
Ходят по Двине.
Ну, а Ты ко мне, Даная,
Будто бы во сне,
Заглянула на минутку
И – «легла на дно».
Лишь цветок наш незабудкой
Смотрится в окно.

Он грустит в стеклянной кружке,
В думах об одном:
Отчего моя подружка
«Залегла на дно»,
Отчего его с собою
Так и не взяла.
Так недолго до запоя…
– Грустные дела!

Где-то драки за «Белкалий»,
Где-то – за престиж.
Ну, а тут, в пивном бокале,
На окне грустишь.
В одиночестве конаешь…
– Кто бы пожалел?!
– А стоял бы у Данаи
В вазе на столе!
(29.08.2013)

Даная к Дунаю, конечно, лепится. А Двина, в одной из вариаций, кликалась Duna. Ну, как и... Хотя у неё и иных окличек (не без Даугавы и Вены) достаточно.
Однако о «европейках». Пусть им у меня и немногое отложилось. Больше мельком-краешком.
Даже Рейну. Как случилось в «Уроках Набокова».

На галерее – пыль и хлам,
Горшки разбитые и вазы,
Афиш обрывки
и реклам
Пустые реплики и фразы.
Лаура. Флора. Лорелея!
А у меня – Бодлер, Верлен…
Не Гу(м)берт я, но воз проблем
Тащу, стремительно старея.
Не метафизик –
Скоморох!
Кручусь волчком у вашей ёлки,
Опять застигнутый врасплох
Картечью из Твоей двустволки.
Ты – на чеку, мой верный Страж!
Глумись! Пали –
Да что ж Ты – мимо?!
А я – не Wild и не Sauvage.
Не Ницше. Даже – не Мисима.
Не «мальчик», чей «волшебный рог»
Трубит на Рейне, у Брентано.
«Язычник» я и скоморох.
О, Муза!  Рыжая путана…
(24.12.2012)

Не подвернись мне там Брентано, я бы и тот Рейн не притянул. В своё «легендарное».
Или – вот. Где умудрился обидеть, по своей блажи (соскоком ударения), речку ужо расейскую (перед которой после винился).

В печали исстари посконной
От дебаркадера за Устюг,
Где Юг смыкается с Сухоной,
Как сплин нездешний с нашей грустью,
За соловецкою иконой,
Не Рейном, не бассейном рурским,
Гонимы, а порой – влекомы,
Уходим мы на север русский.
(Подражание подражанию, 15.08.2014)

PS: Оказывается, не Сухона, а СУхона. Евленья поправила. – Облажался однако!

А с Рейном я до Золотого и близко не подвинулся. Не Вагнер!
Чьи вы, речки, будете...
К слову. Как-то к Рейну и не только. Генрих Гейне. Гамбург, 17 сентября 1844 года.

Но с еще большим прискорбием я предвижу галдеж фарисеев национализма, которые разделяют антипатии правительства, пользуются любовью и уважением цензуры и задают тон в газетах, когда дело идет о нападении на иных врагов, являющихся одновременно врагами их высочайших повелителей. Наше сердце достаточно вооружено против негодования этих лакеев в черно-красно-золотых ливреях. Я уже слышу их пропитые голоса: «Ты оскорбляешь даже наши цвета, предатель отечества, французофил, ты хочешь отдать французам свободный Рейн!».
Успокойтесь! Я буду уважать и чтить ваши цвета, если они этого заслужат, если перестанут быть забавой холопов и бездельников. Водрузите черно-красно-золотое знамя на вершине немецкой мысли, сделайте его стягом свободного человечества, и я отдам за него кровь моего сердца.
Успокойтесь! Я люблю отечество не меньше, чем вы. Из-за этой любви я провел тринадцать лет в изгнании, но именно из-за этой любви возвращаюсь в изгнание, может быть навсегда, без хныканья и кривых страдальческих гримас. Я французофил, я друг французов, как и всех людей, если они разумны и добры; я сам не настолько глуп или зол, чтобы желать моим немцам или французам, двум избранным великим народам, свернуть себе шею на благо Англии и России, к злорадному удовольствию всех юнкеров и попов земного шара. Успокойтесь! Я никогда не уступлю французам Рейна, уже по той простой причине, что Рейн принадлежит мне. Да, мне принадлежит он по неотъемлемому праву рождения, – я вольный сын свободного Рейна, но я еще свободнее, чем он; на его берегу стояла моя колыбель, и я отнюдь не считаю, что Рейн должен принадлежать кому-то другому, а не детям его берегов.
Эльзас и Лотарингию я не могу, конечно, присвоить Германии с такой же легкостью, как вы, ибо люди этих стран крепко держатся за Францию, благодаря тем правам, которые дала им Французская революция, благодаря законам равенства и тем свободам, которые так приятны буржуазной душе, но для желудка масс оставляют желать многого. А между тем Эльзас и Лотарингия снова примкнут к Германии, когда мы закончим то, что начали французы, когда мы опередим их в действии, как опередили уже в области мысли, если мы взлетим до крайних выводов и разрушим рабство в его последнем убежище – на небе, когда бога, живущего на земле в человеке, мы спасем от его униженья, когда мы станем освободителями бога, когда бедному, обездоленному народу, осмеянному гению и опозоренной красоте мы вернем их прежнее величие, как говорили и пели наши великие мастера и как хотим этого мы – их ученики. Да, не только Эльзас и Лотарингия, но вся Франция станет нашей, вся Европа, весь мир – весь мир будет немецким! О таком назначении и всемирном господстве Германии я часто мечтаю, бродя под дубами. Таков мой патриотизм.

Когда я этот текст поднимал раньше (к Волошину, в DEUTSCHLAND. EIN WINTERMARCHEN), то кидал, вслед, и такую оговорку:

Признаюсь, что «интернационалистов» от «марксизма» (включая нашего АГЛ) я – не очень. Мягко говоря. Но и иных «националистов» – не меньше. В смысле – не по душе.
А к чему сможет привести такой (Н) у немцев (с их романтизмом) – Гейне, как в воду смотрел. Считай, на 100 лет вперёд.

Франция...
Я – к своему там Пробегу (2018). Было ли хоть что-то «Заречное»?! Что с «Мирабо» я в Сену (вместе с Целаном) падал, то само собой. Но хотелось бы что-то сугубо «евротурово».
Тук!
Вот она, от Эжена Луи Бурдена (1895). В Сен-Арну. С коровами по бережку.
Главное, не спутать её с правым притоком Самары Ток, который не так, чтобы и короток (306 км). И зовётся Током, не к тому, что «течёт» или, упаси Господь, кого-то лекстричеством шибает. Тут что-то тюркское канючит (причём, в дразнилку уже к моему «французу», в «тук»). «Сытый». Якобы, к жертвоприношениям (Караул!).
Так, помимо башкирского-татарского, бытовало и старославянское. «Тук» («жир»). Отсюда – «тучный».
Ну, а Нормандский Touques, считай, втрое короче расейско-татарского (108 км). Берет начало в департаменте Орн, течет на север и впадает в Ла-Манш между знаменитыми курортными городами Довиль и Трувиль-сюр-Мер. К коим мы чуток прислонялись.

Сижу, в тунику запахнувшись.
Гляжу на речку Тук.
Ослом вытягиваю уши,
ловлю неслышный звук.
А может – Добрым Великаном,
не так уж и большим.
Гляжу, как в розовых туманах
запутались ужи.
Ежи и прочие лягушки.
Им надо бы помочь.
А у Осла распухли ушки.
Он слабо видит…
Ночь
лежит над пляжами Трувиля.
Осёл, увы, не Даль.
Ему доступней водевили
и стиль сентименталь.
Вот он хлебнёт аяуаски.
Понюхает пейот.
И тут же выскочит из сказки
какой-нибудь койот.
Осёл небрежно скинет шкуру.
Тунику и часы.
Он станет мудрым, будто гуру
и Дао Лао-Цзы.
Без слёз и вычурного смеха,
без воя на луну
услышит звёзд погасших эхо
и девочку.
Одну.
-------------------------------------------

Мой Ворон, пристроившись к воробьям,
вслушивается в крик Золотого Попугая.
Всматривается (недоверчиво) в Лучший Из...
В черни его отяжелевших крыл появляются оттенки рыжего и
– совсем уже некстати! –
белого.
Ворон смущённо крякает.
Почёсывает длинным когтем кончик своего клюва.
И снова улетает в непроглядную ночь.
А может быть, воробьи, в чём-то, по-своему, правы?!
(Не менее сумбурное и почти случайное, 1.08.2018)

PS:
На отклик Наташи Перстнёвой на моё «Из Энеиды» («опасное дело эти туники)») и – как-то – на её же «Крик жёлтого попугая»

В тот Тур я захватил с собой блокнотик, где были записаны несколько вершей Наташи. Ну, и...
А прочим (речкам-европейкам) перепадало лишь по касательной.
Берлинская Шпрее...
Spree. На лужицком (западнославянском, из чешско-словацкой группы), дразнившимся с немецким – Sprjewja. Спрева.
Якобы от «спрыти» (прыткости). То бишь – Быстрая, стремительная. А па-беларуску – в самое то: Спрытная (ловкая, проворная). Типа слегка Обманщица, Хитрюга.

Гуляем по Трептову с гидом советских времён.
Гранитный колосс попирает фашистскую гидру.
Уже без генсеков и пафоса красных знамён.
Эпоха сменила своих обольщений палитру.
И Таша моя подзабыла детали тех дней.
Скульптуры ваял – «Аллитера»! – отнюдь не Вуячич.
Дарил Николай «побратиму» из бронзы коней.
Иосиф с Адольфом дружили премного иначе.
На даче имперской не пили, целуясь, вино.
Но Польшу по пакту, ничтоже сумняся, делили.
Давно это было…
Эпоха меняет панно.
Осколки мозаик поблекли под тоннами пыли.
А Шпрее течёт. И туристов балует Рейхстаг.
На площади, прямо на травке, пасутся нудисты.
С берлинских платанов кленовая плещет листва
и плачут берёзы в контрастах рапсодии Листа.
(Трептов парк (и не только). Почти без трёпа, 3.08.2018)

В Амстердаме ходили по каналам. Пароходиком (забыл про то, в пару к норвежским фьордам, да к Венеции). А по той ходке снова вспомнилась Влтава.

Причал.
Такси-кораблик так себе.
Туристами набитый под завязку.
А ну, гарсон!
                – Стакан аяуаски!
Опять сажусь на свой «велосипед».
Шучу! Мне ваши хиппи – не кумир.
До фени косяки марихуаны.
Аранья Карлосы и прочие Хуаны.
Цыганы и Кустурица Эмир.
Хотя, пардон! Он, вроде, православен.
И даже серб. Пускай из босняков.
Каналы…
Помнишь, Таша, шли по Влтаве.
С шампанским. Как по травке босиком.
Везде свой шарм. Клошары и алмазы.
Каратами прельщает нас Гассан.
Блестящий мир покажется чумазым,
когда от зависти погаснешь сам.
(Порт Амстердам, 4.08.2018)

Кстати, аяуаску (часто поминаемую) я никогда не пользовал. А под «Порт Амстердам» мне вспоминался Жак Брель...
Просто первую часть своего верша (длинного) я опустил. А начинался он именно с приветствия Жаку.

Привет, Жак Брель!
Заходим в Амстердам.

Да. По Франции был, конечно, не один Тук. Сену я там тоже слегка уважил.
И до сих пор не умер, хотя стишок назывался «Увидеть и…»

Париж – «у ног»…
                Готов ли умереть?!
– Сейчас и здесь!? На «вышке» Монпарнаса?
На «где» и «как» –
                заказываюсь
                впредь.
«Гусей» дразнить –
                для смертного опасно!
Не в том, что вдруг удастся обминуть
косую тварь и хлопнуть крышкой ада.
У нас иные ставки на кону.
Скромнее кара. Мизерней награда.
А вид – хорош!
                И Сена.
                И холмы.
Эйфеля шпиль. Вокзалы
                и кладбища.
Без них никак не вывернемся мы.
И сердце в них отыскивает пищу.
Медовый Спас…
                Вкусил и
                – отдыхай.
Когда оно ещё нагрянет, Лето?!
Вот был бы я «бабай», а то –
                бахай.
А так…
              с тоской гляжу на это.
(15.08.2018)

Итальянские реки, которым уделил какое-то внимание, показались мне больно мутными.
Арно (во Флоренции). В латинке Arnus. С цаплей под мостом.

Цветущая! Базилики. Палаццо.
Над Арно мост. И цапелька под ним.
Картина маслом. Рушатся балансы.
Шедевра автор – Некто Аноним.
Уффици. Рядом с ним, в кофейной гуще
застыла боль на тросточке-ноге.
Бельмо в глазу не только у Цветущей.
Мы все кочуем в утлом челноке.
(Как бы экологическое, 19.08.2019)

PS:
Флоренция. Пейзаж под Понте Веккьо. Здесь я Блоку уже слегка «подпел»…
Сначала слепилось «на косточке-ноге». Тросточка – точнее. Хотя и в «косточке» – свой посыл (останки).

Филолог Ханс Краэ возводил этот топоним (Арно) к палеоевропейскому *Ar-n-, происходящему от протоиндоевропейского корня *er-, «течь, двигаться».

В общем просто «текущая вода», «просто река».
И с таким названием розных водоёмов хватает даже в России.
А во Флоренции, рассеченной её Арно надвое, мостов аж десять. В центре, помимо Понте Веккьо, на котором вовсю (издавна) кипит торговля и, вообще, жизнь, есть ещё два: Понте Санта-Тринита, Понте-алле-Грацие.
Но Веккьо, пожалуй, самый забавный. Там даже свадьбы мельтешат. Молодожёны навешивают «замки любви» на оградке (как на нашем Пушкинском) у бюста Бенвенуто Челлини – знаменитого скульптура и ювелира. А главное – бузотёра-авантюриста. Впрочем, далеко не единственного в столице герцогов Медичи.

Ну, и Тибр. Тоже не отличавшийся чистотой (как мне увиделось при переходе через него в Ватикан).

На меня надвигался Престол.
Вместо кэбов сновали пикапы.
Грязный Тибр застыл под мостом,
в ожиданье энциклики Папы.
Будто мудрый и строгий Франциск
не обмолвился раньше об «эко».
Мир Ассизи. Надёжный акциз.
Бог не зря сотворил человека.
Загляну в самый главный собор.
В солидарность кивну Бенедикту. *
А потом у Бодлера с Рембо
отхлебну инфернальности дикта. **
(Эпоха Диссонанса. Ватикан, 20.08.2019)

Стишок сопровождался обильными подвесками-примечаниями, некоторыми из которых я и завершу сей опус.

PS:
Laudato si’ (Хвала Тебе) – вторая энциклика Папы римского Франциска, опубликованная 18 июня 2015 года посвящённая проблемам экологии и защите окружающей среды.
Энциклика посвящена проблемам экологии, взаимоотношения человечества и природы, устойчивого развития человечества в гармонии с окружающим миром.

Хотя с термином «эко» есть и несколько  иная «история»…

Экстракорпоральное оплодотворение (от лат. extra – снаружи, вне и лат. corpus – тело, то есть оплодотворение вне тела, сокр. ЭКО;) – вспомогательная репродуктивная технология, чаще всего используемая в случае бесплодия. Синонимы: «оплодотворение в пробирке», «оплодотворение in vitro», «искусственное оплодотворение», в английском языке обозначается аббревиатурой IVF (in vitro fertilisation).
Во время ЭКО яйцеклетку извлекают из организма женщины и оплодотворяют искусственно в условиях «in vitro» («в пробирке»), полученный эмбрион содержат в условиях инкубатора, где он развивается в течение 2-5 дней, после чего эмбрион переносят в полость матки для дальнейшего развития.

Ватикан – единственное государство, в котором рождаемость нулевая. Хотя браки там реггистрируются.

*Бенедикт Нурсийский (Венедикт Нурсийский; лат. Benedictus Nursiae; Святой Бенедикт; ок. 480, Нурсия (совр. Норча), Италия – 21 марта 547, Монтекассино, Италия) – реформатор западноевропейского монашества, основатель первого в Европе монастырского ордена (на горе Кассино; 529 год) со строги уставом, скоро получившим широкое распространение в Западной Европе (монахи-бенедиктинцы), святой католической и православной церквей (в православной традиции имеет степень преподобного). Небесный покровитель Европы.
Практически единственным источником сведений о жизни св. Бенедикта является книга «Диалоги» св. Григория Великого, папы Римского.
Художественно-символически изображается либо в одеянии чёрного цвета бенедиктинцев, либо в белом одеянии монахов-камальдулов, и держащим розги, орудие изгнания бесов и наказания монахов.

Хотя сам я не уверен, кому кивал-то. Святому Бенедикту или его тёзке, отрекшемуся от престола предшественнику Франциска (Хорхе Марио Бергольо) Бенедикту XVI (Йозефу Алоизу Ратцингеру), известному своим консерватизмом.

Эксперты California Wine Insitute (США) выяснили, что в Ватикане на душу населения потребляется больше вина, чем в других странах с традициями винопития: Франции, Италии, США, Германии, Китае, Испании и Великобритании. В среднем один житель города — государства выпивает в год целых 74 литра. Что почти в два раза больше, чем потребляется ежегодно одним итальянцем (37,6 литров) и среднестатистическим жителем соседней Швейцарии (38 литров). Конечно, в объем потребляемого в Ватикане вина надо включить вино, используемое для проведении церковных церемоний Хотя это количество не так уж и велико. Кроме того, играет роль специфическое населения Ватикана: в основном это пожилые образованные мужчины, предпочитающие совместный ужин, который не обходится без пары бутылок вина Однако, наиболее существенным фактором, влияющим на структуру и объемы потребление спиртных напитков, является уровень акцизных ставок на алкоголь. В Ватикане налог на продажу вина довольно невысокий, что определяет господство напитка Бахуса над другим алкоголем. А учитывая, что в Ватикане есть супермаркет, продающий вино практически без налога, можно предположить, что такую статистику Ватикану помогают делать остальные жители Италии, наведывающиеся в местный магазин с целью пополнения собственных запасов.

«Святейший престол не может быть связан с деяниями, которые очевидно вредят здоровью людей», – приводит издание слова пресс-секретаря Ватикана Грега Берка. В Ватикане сигареты продаются без пошлины и по сниженной цене для местных служащих и пенсионеров.
Сотрудники организаций Ватикана могут ежемесячно покупать по пять блоков сигарет по выгодной цене. По этой причине многие итальянцы просят своих друзей, работающих в Ватикане, приобретать для них сигареты. В Италии действуют более высокие акцизы, что повышает цену сигарет.
Что касается продажи сигар, то в Ватикане пока не планируют вводить соответствующий запрет. Власти ссылаются на то, что при курении этого вида табачных изделий дым не вдыхается. Ватикан не отрицает: продажа сигарет была источником дохода для Папского престола.

**Дикт
В широком смысле – манера письма поэта или группы поэтов эпохи. Дикт – тайный центр композиции, связующий ее не менее тайными акцентами. Дикт познается интуитивно, не рационально. Дикт прослеживается по специфической интонации, излюбленным метрам и ритмам, сугубо предпочитаемым словам.
Немецкое «Gedicht» – это не какое-либо стихотворение: данное понятие объединяет все стихотворения, написанные в манере того или иного дикта. Термин «Dikt» вывел Хайдеггер в своих рассуждениях о Георге Тракле из глагола «dichten» (слагать стихи) и существительного «диктат». По Хайдеггеру, дикт обретается в процессе нахождения поэтом своей «ситуации». Впечатление от этого сложного понятия дают два значения слова «Site»: «место» и «острие копья» (на средневековом немецком). Для определения своей «ситуации» поэту необходимо распознать «внутреннее время» своего бытия, ни в какой мере не совпадающее с механической и общеуравнительной хронометрией. (О структуре различных уровней времени Жорж Пуле пишет следующее: «Для средневекового человека не существовало унифицированной длительности. Временные последовательности были, в некотором смысле, расположены друг над другом не только в универсальности внешней природы, но и в его внутреннем мире и в его объективной экзистенции».) Итак: «ситуация» определяется контрапунктической взаимосвязью внутреннего и персонально-объективного уровня времени. «Внутреннее время» – это не только субъективный ритм временной последовательности, но и субъективная историческая эпоха, с которой поэт чувствует тайное родство (например, темное Средневековье или светлое будущее). Если поэт сумеет найти свою «ситуацию», что требует немалой проницательности, и утвердиться в ней, что требует немалого мужества, он сможет овладеть собственным «диктом».
(Е.Головин. Новая лирика: «мера и путь вопроса» – Нечто вроде послесловия к переведенной ЕВГ монографии Гуго Фридриха «Структура современной лирики. От Бодлера до середины двадцатого столетия»)

17-18.07.2026

На картинке Понте Веккьо, на Арно (Флоренция)