Я его не выбирала он пожаловался насморк. Питер

Я его не выбирала —
               он пожаловался: насморк.
Лёгкие полны туманов.
               «Ты давай, лечи заливы!»
Переулками шепнул мне:
               Мы теперь с тобою насмерть,
Но запомни: мы не выпьем
               ничего, что крепче пива».

Он гремит своим трамвайным
               «дзынь» в рассветных междометьях,
Разбросав по всем проспектам
               кофе, сырость, шум и лай.
Он скрипит кольцом подъездным
               о былых десятилетьях,
Не даёт спать вечерами:
               «Покажу всё: выползай».

Он мостами хрустнет гулко —
            весь суставистый и ломкий,
Выгнет каменную спину,
            чтобы кораблям видней.
Все разводы на граните —
            как семейные разломы,
Но срастаются мгновенно
            в перекрёстках площадей.

Гасит фонари под утро,
            как сигары в мутных лужах,
Оставляя рябью подпись
            из неоновых огней.
Он, скворечником нависнув,
            карканьем взывает к душам,
И проказница ворона
            тащит связочку ключей.

Он закрытыми домами
            резко врежется в затылок,
Там, где эхо, застеснявшись,
            донесёт вчерашний мат.
Он шуршит афишной кожей,
            замирая у курилок,
Как подросток, что читает
            в школе Блока невпопад.

Он дождём маршрут рисует,
            на стекле свои ужимки:
Капли, буквы, междустрочье
            и растёкшийся рефрен.
«Соберись, не падай духом.
            Топай до метро, любимка!
Я же город — не курортный,
            но в свой личный возьму плен».

Я об Питер ноги сбила  —
           в кровь, асфальтово-подземно,
Разнося по тротуарам
           свой дурацкий оптимизм.
Он смеётся: «Торопись,
           допиши строку, богема,
Пока чайки не распишут
           небо под сюрреализм».

Он упрямо-неспокойный,
           он заливно-ветростоек,
Он до дрожи затуманен 
           и до боли — Балтий-бриз.
Он мой старший, мой наперсник,
           закадычный друг и воин,
Мой до самых переулков,   

           драгоценнейший мой приз!