Туберкулёзник

Я помню вдох, когда впервые понял,
Он стал короче, чем положено судьбой.
Не так, как будто грудь мою сдавили,
А так, как будто воздух стал чужой.
Он стал колючим, пыльным, металлическим,
И каждый вздох, как ржавый гвоздь в груди.
Сначала кашель, тихий, методический,
Шептал мне, «Стой. Не двигайся. Не жди».

И вот я здесь, больничная палата.
Белее стен здесь только простыня.
Я экспонат, диагноз, как заплата,
Пришит к истории болезни и меня.
Мой мир сужается до капельниц и окон,
До хриплой ругани соседа через койку,
До тумбочки, где высох апельсиновый кокон,
И медсестры, меняющей настойку.

Здесь время вязкая и серая смола.
Оно не движется, оно сочится, стынет.
У медсестры уставшей два крыла
Из марли сложены за напряжённой спиной.
Врачи приходят, белые фигуры.
В их стетоскопах, холод арматуры.
Они мне слушают глухие коридоры
Пустых, разрушенных моих альвеол.

Записывают цифры в амбулаторные своды,
Пророчат солнце, море, валидол.
Но в их глазах, за стёклами очков,
Читаю то, что выше всяких слов,
Прогноз, рентген, затемнение в корнях…
Мой приговор на выцветших листках.
Здесь утро пахнет хлоркой и тоской.
А полдень, горьким привкусом лекарств.

Я выхожу на воздух, неживой,
Под сень казённых, чахлых государств
Деревьев, что глядят из-за забора
На мир, где дышат полной грудью, споря.
А там, за прутьями, смеются дети,
Бежит трамвай, разбрасывая свет.
Там жизнь, которой нет на этом свете,
На этом, нет...

И этот кашель, рвущий, кровяной,
Что сотрясает тело до костей,
Он не мой враг, он стал уже мной.
Свидетель всех бессонница-ночей.
Он будит по ночам, как верный пёс,
Чтоб я не позабыл свой главный пост,
Считать удары сердца, пить микстуру,
Смотреть, как жизнь съедает партитуру,
Оставив паузу, где был мажорный лад,
И слушать лёгких медленный распад.

Я, человек-рентген, прозрачный, хрупкий.
Во мне гнездится палочка, как вор.
Она грызёт мои слепые трубки,
Ведёт свой тихий, страшный разговор.
Я слышу, как она во мне пирует,
Как строит каверны, дворцы и города.
И с каждым днём уверенней диктует,
Что «завтра» не наступит никогда.

Но я встаю, я бреюсь перед умывальником.
Пусть руки-спички тонкие дрожат.
Я не покойник и не на поминках, я всё ещё солдат.
Солдат войны, объявленной не мною,
Где поле боя, собственная плоть.
И я дышу, с трудом, и сам не скрою,
Над каждым вздохом властвует Господь.
Или не Он, он просто воля злая,
Держаться, верить, ждать, переносить.
И, на ночном окне узор чертая,
Шептать себе отчаянно, «Жить… жить… жить…».