Памяти погибшим реквием!

Над Суземкой утро дрожало, как пламя в стекле,
Туман над болотом серебряным дымом клубился,
И ветер, как весть, пробегал по росистой земле,
И клён у дороги всё слушал, да так притаился.

Жанна встала до света, натянула старый платок,
Чай остыл в чашке, забытый, на скатерти вытерлась крошка,
За стеной зевнул холодильник, вздохнул сигаретный дымок,
И мама зябко поправила тёплые внучкины ножки.

— Ты одень её, мам, похолодает к дождю, —
Сказала Жанна рассеянно, сумку на плечи взвалила.
— Не волнуйся, — ответили тихо в знакомом жилье, —
С Богом иди, доченька, — и дверь помолчав отпустила.

Автобус глухо зарычал у кривого столба,
Дорога вела, как всегда, по полям на окраину света.
За окнами — рожь, перепёлка, косая трава,
И хмурые тучи, как стая бездомного лета.

А в доме остались две жизни, две тоненьких нити огня:
Старуха, что внуку и внучке когда-то шила рубахи,
Да девочка с косами, мечтавшая, как и она,
Сбежать из посёлка, как только экзамены сдаст.

Скрипел половицей старый, привыкший к годам коридор,
Кухня пахла картошкой, настоем из трав,
И икона в углу отражала в стекле разговор,
Где бабушка тихо шептала: «Господь, побереги нас двоих с тобою…»

За окном просыпались вороны на ржавой сосне,
Сквозь шторы просвечивало небо — обычное, серое, низкое,
И день подходил, как всегда, в своём мирном простом ремесле,
Пока не ударил металл, опаляя дыханьем железным и хлипким.

В тот миг перепутались в крике собаки и гром,
Окно стало белым, как саван, осколки, как стрелы летящие везде,
И дом, что глядел на сирень и на клён у ворот,
Осел в облаке пыли и пепла, как рухнувший, древний предел.

Соседские вишни в испуге посыпали землю плодами,
Оплавленный воздух застыл, как стекло на ветру,
И время пошло по-другому, чужими шагами,
И в центре посёлка сквозь стон проступила дыра поутру.

В конторе Жанна перебирала чужие бумаги,
Там даты, печати, подписи — мерный настенный стук.
И вдруг телефоны завыли, как в полночь дворовые собаки,
И шёпот: «Попали по нашим… Твой дом… Там дым и… Не звук».

Она выбежала на воздух, где пахло июльской травою,
Но трава отпрянула прочь, превратилась в колючий лёд.
Автобус, дорога, столбы — всё поплыло под нею волною,
Как будто её изнутри вынимали и рвали на части, куски.

Суземка встречала её не известием, а гарью,
С оглохшим скворечником, с чёрной корой на стволах,
С людьми, что стояли у ямы, как каменные идолы,
С глазами, в которых навеки застыл обжигающий страх.

Там, где был дом с занавесками в яблочный цвет,
Там, где под окнами к осени копили дрова,
Теперь — перекошенный кирпич и железный скелет,
И ветром гоняемая по щебню чужая трава.

Ей кричали: «Не ходи! Не смотри!», — но слова шуршали, как пепел,
Падали под сапоги, рассыпаясь на буквы и глухой звон.
Она влезла в обугленный воздух руками, как в воду, как в небо,
И стала взывать по именам, будто можно вернуть этот дом.

— Мама! — шёпотом первым, как в детстве, когда ей снились пожары.
— Алёна! — и мир разорвался пополам — на «до» и «потом».
Ответом был скрип обгоревшей балки, неверный и старый,
И всё: тишина, в которой гудел неизвестный ей гром.

Соседский мальчишка дрожащими пальцами трогал кресты,
Что кто-то из щепок сложил прямо в прахе и пыли.
А рядом сирень, не поняв, что случилось, тянула листы,
И капли смолы на её ветвях, как застывшие крики, текли.

Над воронкой, где дом обратился в чёрную яму,
Кружились стрижи — не смолкая, остры, как ножи.
Им всё равно чей это двор, чья это мама,
Им всё равно, кто сегодня не сможет дожить.

Но где-то в высоких слоях, за дымом и гарью планеты,
Ложилась на ниточку ветра последняя детская мысль:
Как в день выпускного танцевать под любимые песни,
Как с мамой ругаться о платьях, смеяться до слёз, вертись, вертись…

В развале кирпичном нашли старый детский дневник,
Листочки с рисунками, где дом ещё целый стоит.
Где бабушка с внучкой, где рядом — пушистый котик,
Где солнце, как жёлтый конфетный диск, над крышей горит.

Нашли и платок Елены Яковлевны, с запахом мяты,
И очки, что смотрели на мир спокойно, впрямую, без зла.
Остатки пучка седых, аккуратно собранных прядей,
Что внуке и внучке читали про леших в лесу у села.

И Жанна стояла, как камень, вдыхая бетон и золу,
Пальцы вцепив в подол, чтобы в воздух не крикнуть навзрыд:
«Верните минуты назад, я останусь — сама сожгусь, утону,
Только их отведите от края, спасите, прошу...

Но время гремело над ней, как разбуженный поезд,
И день продолжался, как будто бы всё, как всегда:
В аптеке считали рубли, в канавах цвёл розовый конский щавель,
И солнце, как пуля, ползло по стеклу городского окна.

В тот вечер над Суземкой ветер, как певчий, сорвался на стоны,
Гудели столбы, как струны, над трассой в один голосок,
И в чернеющем небе летели усталые, поздние кроны
Птенцов, что не знали, что значит — остаться без тёплых берлог.

Село затаило дыханье, гремели ложки о стол,
Кто-то не включил телевизор — боясь, что покажут опять,
Как плачут в чужих городах, как рушится чей-то дом,
Как женщина с чёрным платком не умеет уже говорить и молчать.

Суземка запомнит тот день по запаху мокрого щебня,
По крикам машин, по флажкам на огражденьях дорог,
По имени Жанны, которой не оставили ни одной ветви,
За коей могла бы держаться, когда наклонился чернеющий бог.

Но бог здесь — не с неба, не с иконы, не с облака тихой смолы,
А в горьком стволе сирени, в подкошенном ветром заборе,
В земле, что прижала к себе чьи-то детские, лёгкие сны,
Чтобы их не добили железные буквы на чёрном заборе.

Все тропки, ведущие к дому, зарастут через год,
Там крапива стоит караулом, за ней — лебеда, полынья,
И только в июльскую ночь, когда гром за полями идёт,
Трава отзывается именами: «Елена… Алёна… семья…»

Там, где рушился дом, вырастит высокий репей,
Зацветает, и не зная, по чьей он воронке.
Он пьёт из земли молчаливой и слёзы, и ржавчину дней,
И держит на иглах своих нерастраченный детский звонок.


И Жанна говорит в темноту — ни к небу, ни к ворону чёрному:
«Мама, прости, что ушла, не осталась я с вами
Что не удержала случайной, нелепой, безумной, позорной
Для всякой войны одну старую хрупкую дверь».

И девочке шепчет: «Алёна, ты помнишь про море?
Про платье в цветочек, про берег, про первый концерт?
Ты там сейчас, где волна не подчинена приговору,
Где небо — не прицел, а просто высокий просвет».

Ей отвечает сквозь ветер стучащая жёсткая кровля,
Сквозь травы — дыханье земли и далёкий глухой поездок:
«Я здесь, я с тобой, хоть меня погребли в этом гравии,
В твоих непослушных волосах, в змее твоих скорбных дорог».

Суземка вздыхает в болотах, роняя в кувшинки туман,
И лес обнимает посёлок, как старшая тихая мать,
И только над теми руинами, где дом был когда-то так странно,
Никто не решится в июле костёр по-соседски разжечь и плясать.

Там воздух ещё не забыл, как пахла рассветная каша,
Как в шахматах мама учила внучку ловить ферзя,
Как девочка зря обижалась на строже, чем нужно, задачи,
Как старый будильник на полке будил по утрам, не скользя.

И потому вся природа — трава, подосиновик, туча,
Скрип моста, перебродившая в нём река —
Шепча и шумя, неумело, по-детски, звучно,
Ведёт над Суземкой балладу и плачет сама.

Балладу о женщине, что утром ушла на завод,
О том, как железо прорвало обыденный мир пополам,
Как пепел лёг на сирень, на порог, на короткий забор,
Как дом, что был сердцем семьи, превратился внезапно в курган.

О старой Елене, уставшей, но всё же державшейся твёрдо,
О девочке, верившей в завтра, в свой взрослый, свободный маршрут,
О брате, ушедшем до этого, будто бы в дальние горы,
Где войны и смерти, казалось, их больше уже не найдут.

И каждый, кто слышит, как в поле встаёт гроза,
Как глухо рычит по ночам отдалённый, неназванный гром, —
Пусть вспомнит не гроздья ракет, не железные страшные глаза,
А маленький дом в Суземке, хрупкий, как детский альбом.

Пусть вспомнит, как липа склонилась над чёрной землёй,
Как птицы, взметнувшись от грохота, всё-таки сели потом,
Как женщина в чёрном платке над зияющей пепельной мглой
Стояла одна —
                и вся жизнь её
                выла немым забытым костром.

И будет июль возвращаться, как боль, но и как светляк,
Как память, что более прочных домов и державных конструкций.
И в каждой травинке, в росе, в пробуждении первой собак
Отзовётся их имена — как реквием тихой, живой разлуки.

Так тянется длинная, горькая, странная нить,
Где ветви качаются в сумерках, глохнет печальной кукушкой лес,
Где дом разрушили в миг, но не в силах разрушить — хранить
Две души, что природа, как дочерей, к себе перенесла в поднебесье.

Там, в кронах осин, в серебре паутины меж трав,
Они, как просветы меж туч, как два неугасших огня.
И шепчет Суземка ветрам, и ветры шепнут по всюду:
«Запомните Жанну, Елену и девочку светлого дня».

И сколько бы не было гроз, сколько железа ни пало с небес,
Природа за них говорит — рекою, грозою, листвой.
Их жизни вписались в кору, в подорожник, в высокий небесный лес,
И баллада о доме в Суземке — отныне сама стала частью земной.