Сказ как старик Пертти грибы пошёл собирать

Ходил-бродил старый Пертти по ельникам вторые сутки. Корзины белыми грибами да красноголовцами полны, поясницу ломит, а солнышко меж сосен всё ниже клонится. Куда ни ступи — бурелом непролазный, куда ни глянь — чаща глухая. Жил бобылем, один-одинёшенек, некому искать, некому плакать по нему. Поставил дед поклажу на мягкий мох, присел на замшелый валун. Всё, думает, тут мне и косточки сложить.

Сумерки сгущаются, туман низом ползет, сыростью пробирает. Вдруг видит — сквозь еловые лапы свет теплится. Не пожар, нет — огонёк малый, ласковый. На душе потеплело, встал старик, перекрестился на всякий случай и пошел на тот свет.

Вывела тропинка к избушке. Сама махонькая, дымок над крышей вьется. Стоит Пертти, дивится, глаза трет — не мерещится ли с устатку? А дверь-то сама нараспашку! Глядь — в проеме глаз огромный, желтый, кошачий сверкает. Обмер дед, волос седой еще белее стал. Хотел бежать, да ноги не держат.

Тут выходит на крыльцо бабка. Ростом невелика, спина горбом круглым вздымается, платье черное до пят, клюка узловатая в руке. Скалит зубы, хихикает так, что мурашки по коже:
— Чего приперся, гость нежданный, в мои угодья?
Поклонился старик в пояс:
— Прости, бабушка, заплутал я. Двое суток выхода ищу, не сыщу.
А она смеется:
— Заходи, коль пришел. Намоешься в моей баньке, накормлю тебя досыта, а там ложись на печь, места хватит.

Зашел Пертти. Банька жаркая, веник дубовый всю дурь выгнал. Стол ломится: щи густые, рыба белая, пироги с морошкой. Поел дед, согрелся и уснул мертвецким сном. Просыпается по утру — солнце высоко. А на столе блины стопкой лежат, мед гречишный пенится, чай из лесных трав духмяный стоит. Позавтракали они. Взмолился старик:
— Отпусти, хозяюшка, домой пора.
Усмехнулась бабка, вышла во двор, пальцем ткнула:
— Туда тебе дорожка скатертью.
Пошел Пертти. До вечера шел, ночь переспал под лапником, утром глядь — вот оно, проклятое крылечко. И еда на столе горячая ждет, будто хозяйка знала, что вернется. Так день за днем кружить начал. Все тропинки исходит, болота обогнет, оберег из бересты сплетет — а ноги сами к черной избе несут. Спрашивает он её в сердцах:
— Что ж ты надо мной издеваешься, старая? Где выход?
А та руками разводит, лживыми глазами смотрит:
— Да господь с тобой, дедушка. Я дороги твоей знать не знаю.

Легли спать. Дед лежит, не спит. Дыхание затаил, одним глазом подсматривает. Видит: сбросила бабка черный платок, спину выпрямила — горба как не бывало. Волос свой смоляной выдернула, подошла к печи. Там котел чугунный кипит. Кинула волос туда, потом руку протянула, с подушки седой волос старика сняла — и следом в варево бросила. Вспыхнуло зеленым пламенем до самого потолка. Зачерпнула бабка кружкой, выпила — морщины со щек водой стекли, кожа румянцем налилась. Обернулась красной девицей красоты невиданной, только глаза те же остались — желтые, хитрые. Ушла спать, посмеиваясь.

Утром проснулся Пертти, схоронился за печью. Девица встала, косу русую плетет, песню тихую тянет. Увидела гостя, улыбнулась:
— Что ж прячешься, соколик? Замерз небось? На-ка, испей отвару целебного, сил прибавится.
Протягивает кружку глиняную. Выпил дед два глотка больших. Жар по жилам побежал, спина разогнулась, руки силу почуяли былую.
— Пойдем, — говорит красавица, — погуляем. Неча в четырех стенах сидеть.
Повела его за околицу. Идет Пертти, травы не приминает, дышит легко, ровно парень молодой. Наговорились они, насмотрелись друг на друга. Устала девица, просит:
— Умаялась я. Посади меня на закорки, донеси до дому.
Крякнул дед для порядку, подхватил ее легкую, понес. Бежит — земля дрожит, сила в ногах играет. Прибежали к избе.

Хотел было в дом войти, как чужой, да вспомнил, что грязный весь после гулянки. Подошел к бадье с дождевой водой, склонился бороду ополоснуть. Смотрит в воду — а бороды-то и нет. Кожа гладкая, губы алые, волосы темно-русые кольцом завиваются. Застыл Пертти, дыханье сперло. А сзади голос серебряный:
— Ну, признавай теперь себя, суженый мой. Колдунья я была, судьбу свою по звездам высчитывала. Сказано было: придет ко мне муж в мою избу, старым да уставшим, а уйдет молодым да любимым. Вот и гадание мое сбылось.
Обернулся старик. Страх прошел давно, осталась лишь радость великая. Поклонился ей в пояс снова, но уже не от страха, а от счастья:
— Спасибо тебе, судьба моя. Всю жизнь бобылем прожил, думал, одному помирать. Ан нет, вон какой подарок лес даровал.

Так и остались жить. Кто чей род раньше начал — того не спрашивали, имен своих старых вслух не кликали. Называли друг друга Любимый да Любимая. Сын у них родился — Никита, кровь с молоком. Ходит теперь Никита по грибы в ту же сторону, да отца старого одного больше не отпускает. А говорят люди, что живет в самой чаще избушка на курьей ноге, и кто туда забредет случайно — назад дорогу забудет, потому что счастье свое найдет. Шёл дед по грибы, а нашел судьбу. Всю жизнь один был, а тут вон оно как бывает — вторая весна нагрянула.
 от задумки.