Стихи о музыке

О музыка, прошу тебя, играй...

***

О музыка, прошу тебя, играй,
пои лазурью, зорями, морями...
Так тихо с неба окликает рай,
который на земле мы потеряли.

Как пела ты, качая колыбель,
как небеса над нами голубели,
от моего пристанища в тебе –
и до твоей последней колыбели.

Душа, очнись, от песни отвлекись,
сойдя на землю, тяжкую и злую...
Но дерево протягивает кисть,
которую я мысленно целую.

Ты в тёмном мире светлое пятно,
как только с ночи веки разлепляю.
Звучи во мне, стучи в моё окно...
Не отнимай руки, я умоляю.

***

Под волшебную дудочку
моя жизнь протекла.
Я попалась на удочку
звуков тоньше стекла.

И брела как сомнамбула
на мотив колдовской...
Как прекрасно там нам было,
вспоминаю с тоской.

Эта чудная музычка,
словно яд на меду...
И безлюдная улочка,
по которой иду.

Запорошена лавочка,
где сидели вдвоём.
И не светится лампочка
уж в окошке твоём.

Эта музыка гиблая,
что озвучила ночь,
ты меня не покинула,
но не в силах помочь.

Ты ничем не обязана
моей странной судьбе.
Ты никем не заказана,
ты сама по себе.

Я как будто бы сню тебя
на ночной авеню...
Я ни в чём не виню тебя,
я ни в чём не виню.

Моя музыка тайная,
в этом мёрзлом дому
ты оттай, ты оттай меня,
не отдай никому.

Лишь беседовать с музами
в одинокой ходьбе...
Я не связана узами,
я сама по себе.

***

Это не просто музыка –
вздох, навеянный сном:
ноты муската, мускуса
в воздухе неземном.

Это не просто облако –
полутона легли –
а очертанье облика,
узнанного вдали.

Это не просто дерево –
вслушайся, улови:
это души доверие,
шёпот самой любви.

Это не просто узники
пазлов, узлов, основ,
это пленники музыки,
книг и туманных слов.

***

Прошу вас, тише. Не спугните звуки.
Они звучат ещё в моей душе.
Пусть лишь слегка коснутся клавиш руки.
Пусть будет очень мягкое туше.

Пусть будут ускользающие взоры
и еле всем заметные штрихи.
Стихи, что распускаются из сора,
и не такие, как у всех, грехи.

В любой дурнушке прячется мадонна
и в каждом спит ребёнок и старик.
Но только сбавь звучанье на пол-тона
и улови в ночи безмолвный крик.

Послушай – это внутренний твой голос
зовёт туда, откуда не прийти.
Пойми намёк мой, тонкий, словно волос,
и ты откроешь то, что не найти.

Но только тише, умоляю, тише,
а то спугнёте лёгкие слова.
Я их потом как бабочки нанижу,
чтоб каждый их в душе поцеловал.

***

Это азбука без букв, музыка без нот.
Это сердца на бегу потайной бормот.

Это мостик из огней, ниточка и связь,
то, к чему в потоке дней не пристанет грязь.

Это песни естество, долгая педаль.
Это сердца твоего родственная даль.

Кто был слеп, а кто был зряч – узнаёшь к утру.
А душа душе — не врач, а тяжёлый труд.

***

Не первой нежности слова,
и не второй, не третьей,
но словно новая глава
в моём прекрасном бреде.

Любовь бывает лишь одна,
но выпив этот опий,
ты растворяешься до дна
среди её подобий.

Не оскудеет никогда
и не возьмёт остуда.
Поэзия — не путь туда,
а музыка оттуда.

Живём и любим однова,
но там, в конце страницы
таится новая глава,
стирая все границы.

Как сад, выращиваю рай,
зажмуривая веки...
О музыка, играй, играй,
не умирай вовеки.

***

Я мысленно проигрываю жизнь,
привычную, как утреннюю гамму…
Ведь прошлому не скажешь: отвяжись,
не отряхнёшься просто, как от хлама.

Проигрываю в мыслях и стихах
то, что давно я жизни проиграла.
Звучит в ушах, торжественно тиха,
мелодия небесного хорала.

Ещё не вечер, да, но скоро ночь.
Зачем брести по замкнутому кругу,
ведь ничему уже нельзя не помочь,
и не вернуть единственного друга.

Я бисер слов бессмысленно мечу.
Мне небо льёт серебряные пули.
Мой спор с судьбой закончился вничью.
Мы, кажется, друг друга обманули.

Я жизнь свою, изжитую, как ять,
вновь прогоню по всем её длиннотам,
но ничего не стану удалять
и проиграю снова как по нотам.

Проигранную насмерть, в пух и прах,
я проиграю на сердечной флейте,
и страсть, и страх, и жизненный свой крах –
всё повторяя снова, хоть убейте.

Проигранная жизнь моя на бис...
За свой базар я небесам отвечу.
И выйду к вам из темноты кулис...
Да, скоро ночь… Но всё ещё не вечер.
 
***

Я Вам записывала музыку
и бардов слушала в тиши.
Не с плёночной дорожки узенькой –
снимала копию с души.

Слова простые, откровенные
Вам говорили о любви.
Казалась комната вселенною
и воздух плавился в крови.

Магнитною дорожкой узкою
от сердца к сердцу шла стезя,
и за меня прощала музыка
всё то, чего прощать нельзя.

И мне казалось — радость полнится,
переливаясь через край.
И мне мечталось — всё исполнится,
и на земле наступит рай.
О музыка, играй, играй!


Пусть музыка мы разная с тобой...

***

Пусть музыка мы разная с тобой,               
но наши ноты из одной октавы.
Лишь только б не звучали вразнобой,
не составляли режущие сплавы.

Что это? Пережатая педаль?
Страдальческое ухо терпит муки.
Расстроенный внутри у нас  рояль
иль пальцы, перепутавшие звуки?..

О музыка, на мне не отдыхай,
элегия, соната или скерцо...
Звучи во мне, звучи, не затухай,
волнением переполняя сердце.

Но лишь не так, как острым по стеклу.
Пусть лишь душа – и ни малейшей фальши.
Неси меня к родимому теплу,
и так не важно, что там будет дальше.

Мне с музыкой не страшно быть одной.
Не важно, что любви и счастья нету.
Мы звуки из симфонии одной.
Мы из одной октавы и планеты.

***

Ты где-то в области до ре ми,
а я где-то в ля и соль.
Ты там, где будни, реальность, СМИ,
а я — где сказка Ассоль.

Сонаты, увы, не выйдет из нас
Бетховенской № 2.
Поэтому и такой диссонанс,
когда сойдёмся едва.

Хотя между нами не сто морей,
и даже не пол-реки,
тебе не вытянуть ноты моей,
а мне твоя не с руки.

Но Богу любые октавы в масть,
всё музыка у него.
И нам в его лишь руках совпасть
шедевром из ничего.

***

Ты в мои не попадаешь ноты,
в знаки препинания, длинноты,
в ритм дыханья, в нужную октаву,
кровь одна, но не того состава.

Я с тобой не попадаю в ногу,
то бегу, то отстаю немного,
ты порою как мираж в пустыне,
все сближенья кажутся пустыми.

Словно в ступе мы в воде толчёмся,
никогда мы не пересечёмся.
Вилами я напишу на волнах:
без тебя бы жизнь была неполной.

Ты заглянешь в сердца тихий омут –
черти, что водились, вмиг утонут.
Но меж нами протянулись вёрсты,
и мерцают словно слёзы звёзды.

***

Я слышу не голос, а то, что за ним –
улыбку, хандру, возбуждение, тормоз…
Путь сердца как Бога неисповедим.
Не знаю, куда приведёт разговор нас.

То ль всё прояснится, то ль станет темней,
к согласью придём иль противостоянью, –
как лес за деревьями видится мне,
как что-то большое на расстоянье.

Но ты говори… У судьбы на краю
твой голос душой обовью как растенье.
Из нот твоей речи сама я творю
печальную музыку несовпаденья.

Мы разных магнитов с тобой полюса,
мы звуки из разных октав и аккордов.
Не переплетутся судьбы голоса –
хоть я разобью телефон этот чёртов!

Но ты говори, говори, говори…
До звёзд, до зари долетает пусть голос.
Я слушаю только лишь то, что внутри,
и ближе к тебе становлюсь хоть на волос.

***
 
Колокольный звон печалится.
Сердцу и хмельно, и больно.
Песня длится, не кончается – 
беспредметна, безглагольна.

Как луч света среди морока – 
эта малость, эта милость.
Почему-то сердцу дорого
только то, что не случилось.

Вам откроет в утро раннее
всё, о чём я промолчала,
эта песня без названия,
без конца и без начала.

Пусть когда-то в Лету канет всё,
но покуда сердцу биться – 
навсегда со мной останется
то, что с нами не случится.


Колыбельные

***

Спи, мечта моя, вера, надежда
на всё то, что уже не сбылось,
что закрыло навек свои вежды,
что не спелось и не родилось.
 
Вам моя колыбельная эта,
чтоб не плакали громко в груди,
чтоб уплыли в целебную Лету
и не видели, что впереди.
 
Что не встретила, не полюбила,
всё, чему я сказала гуд бай,
засыпайте, чтоб вас позабыла,
баю-бай, баю-бай, баю-бай...
 
Все, кого не спасла от печали,
для кого не хватило огня,
засыпайте, забудьте, отчальте,
отпустите, простите меня.
 
Спи, несбывшеееся,
неродившееся,
баю-бай, баю-бай,
поскорее засыпай,
затухай, моя тоска,
струйка вечного песка,
не спеша теки, теки,
упокой и упеки,
холмик маленький, родной,
спи, никто тому виной…

***

Колыбельная звёзд над домами.
Сказка на ночь из ангельских уст…
Колыбельная мужу и маме,
даже если наш дом уже пуст…

Не проснётся наивный мышонок,
одиноко горит ночничок.
Сколько нас тут, любимых лишённых!
Их волчок уволок за бочок.

Спят игрушки изломанных судеб
и кукушки застыли в часах.
Ночью сон нас с тобою рассудит,
взвесит всё на песочных весах.

Мишка плюшевый веки закроет,
станет пухом земная постель.
Только кажется всё мне порою,
что жива незабвенная тень.

Я её в своих грёзах купаю…
Парка, нити покрепче сшивай.
Звёзды тихо поют: баю-баю…
Засыпай, забывай, заживай…

***

Я долго так тебя хранила в тайне,
как в тайнике, в запрятанной шкатулке...
Моё полуреальное созданье,
ютившееся в сердца закоулке.
Не требовало света и питанья
оно, и обходилось без прогулки.
 
Мои стихи служили колыбельной,
баюкая, чтоб спало крепко-крепко
то, что хранило крестиком нательным,
но радовало исподволь и редко.
Боли во мне недугом несмертельным,
расти во мне невытянутой репкой.
 
Живи во мне, от жизни отдыхая,
как в коконе, взлелеян и обласкан,
дыши во сне младенческим дыханьем,
нас не найдёт опасность и огласка.
Цвети во мне любовью и стихами,
как на болоте замершая ряска.
 
Хранимым будь мелодией метельной,
моим смятеньем, облаком из рая,
наивною мечтою самодельной,
реликвией в заброшенном сарае,
судьбой нерасторжимой и отдельной,
усни во мне, вовек не умирая.

***

О радость, ты не тронь моей печали,
её мне в люльке ангелы качали,
она ко мне ласкалась, подрастя.
Я не могу предать своё дитя.

Любительница лунного абсента,
молчания, звучащего крещендо,
и сумерек, когда шумят дожди...
Сестра моя, печаль, не уходи.

С тобой светлеют тёмные аллеи
и парус одиночества белеет,
печаль моя, из призрачной дали
буди меня, веди меня, боли.

Я пленница твоей суровой кельи,
наследница Моэма и Коэльо,
алёнушек на камне у ручья,
всех окон, за которыми — свеча...

Печаль моя длинна и дальнозорка,
она полней мгновенного восторга,
и счастлив тот, кому сей дар был дан,
за ним – Чайковский, Чехов, Левитан…

***

Этой песни колыбельной
я не знаю слов.
Звон венчальный, стон метельный,
лепет сладких снов,

гул за стенкою ремонтный,
тиканье в тиши,–
всё сливается в дремотной
музыке души.

Я прижму тебя, как сына,
стану напевать.
Пусть плывет, как бригантина,
старая кровать.

Пусть текут года, как реки,
ровной чередой.
Спи, сомкнув устало веки,
мальчик мой седой.

***

Не того, что несут отчизне,
не того, что нашепчет бес,
я хочу только тихой жизни,
колыбельной её с небес.

Не сюрпризов и заморочек,
а того, что бы Бог хотел,
то, что теплится между строчек,
на границе меж душ и тел.

Не тоскуй, над чем мы не властны.
Не грусти о судьбе своей.
Ведь всегда в ней найдётся ласка,
кисть сирени и соловей.

Даже если надежда в коме
и недолго уж до конца,
ты найдёшь свою радость в доме
и в любимых чертах лица.

Только тише, плавнее, легче,
только, жизнь, не руби с плеча,
перед тем, как уйти далече,
с идеалом своим слича.


Вальсы

***

Вы прозвучали мне нотой доверия,
и отворяю средь ночи и дня
сердце своё нараспашку, как двери я.
Не покидайте Духом меня.

Всё понимаю, увы, с полуслова я –
шёпот деревьев, воды и огня.
Старая песня сегодня как новая.
Не покидайте Духом меня.

Вальс-листопад, а за ним белый танец свой
выдаст зима, пируэтом маня.
Мы никогда, никогда не расстанемся?
Не покидайте Духом меня.

***

Помню себя в нежно-розовом платье,      
вечер на юге, похожий на сон,
как мы кружились с тобою в объятьях
под  невесомый французский  шансон.

Первые встречи… Любимые плечи…
Но всё далече уплывшее прочь…
Старости нет –  только утро и вечер.
Только лишь день – и внезапная ночь.

Волосы ивы запутает ветер,
в небе высоком – стрижей виражи...
Чёрная жизнь моя в розовом свете,
в вальсе прощальном меня закружи.

***

Жизнь истончится и вытечет кровь,
я обменяю её на любовь,
пусть мне не выиграть боя с судьбой,
всё обменяю на встречу с тобой.

Зябкая музыка… Вальс- снегопад...
Помнишь, как шли мы с тобой наугад,
грелись в подъездах у всех батарей...
Прошлое, сердце моё обогрей…

Вот расступились январские вьюги,
вижу картинку в волшебном луче:
мы с тобой пьём и смеёмся на юге,
кружимся в вальсе, рука на плече…

Выпросить встречу у нашего Сочи,
вымолить радость у гор и морей...
Но приближаются стрелки к полночи.
Бог-вышибала стоит у дверей.

***

Под черёмухою души так близки...
Как слова мои, губами их лови –
бело-розовые кружат лепестки...
Это музыка для тех, кто ждёт любви.

Взявшись за руки, средь зелени аллей,
в мир, что движется от солнца и светил...
Нежно кружатся пушинки тополей...
Это музыка для тех, кто полюбил.

Это было всё у нас или у вас,
провожая с колыбели до могил.
А деревья закружил осенний вальс...
Это музыка для тех, кто отлюбил.

***

Мой сон и твой случайно повстречались,
поцеловались там и обнялись.
Вживую пересечься здесь отчаясь,
они там подменили даль на близь.

Мой сон с твоим кружился в тихом вальсе,
мелькали разноцветные огни...
И я его молила там: останься,
мне жизнь на сон на время подмени.

Повремени, безжалостное утро,
с ушатами холодными воды,
пока я там юна и златокудра
и так ещё далёко до беды...

***

Наивная музыка голову кружит,
легко обнимает за плечи…
Как будто вот-вот все границы нарушит
и нас от разлуки излечит.

Любимая музыка верхнею нотой
выводит меня за пределы,
в иные высоты, глубины, длинноты,
куда я как в воду глядела.

Когда-то внимали мы ей, засыпая,
как музыке волн у причала.
Теперь на неё я иду как слепая…
И ставлю пластинку сначала.

***

Жили мы как друг в друге матрёшки,
а теперь стало пусто внутри…
Позвони, как туда доберёшься,
или райскую птичку пришли.

Вместо роз и конфет в день рожденья
собираешь мне звёзды в кулёк.
Это облако или виденье?
Или ты там в тумане прилёг?

Мы сойдёмся опять после жизни,
что пущу я легко на распыл.
Обниму тебя в райской отчизне, —
чижик-пыжик, ну где же ты был?

Я хочу, чтобы утром побудку
твоим голосом пел мне щегол,
и плясать под родимую дудку,
и спрягать мой любимый глагол.

Помнишь ли, как мы делали щуку,
а потом пили кофе гляссе
и внимали сердечному стуку,
когда пел «Без тебя» нам Дассен.

И глядишь ты с портрета в оконце,
улыбаясь чему-то вдали…
Без тебя я как небо без солнца,
как листва без корней и земли.

***

Те места, что улетели с дымом,
в памяти нетронуто целы.
Там со мною нерушимо ты был,
там навек прочны мои тылы.

Птицей в ночь летит тоска о друге.
Где ты, моё счастье ни о чём?
Призрак манит, не даётся в руки,
ускользает солнечным лучом...

С той поры, когда была женою,
как-то всё похолодало тут.
Стены оглушают тишиною.
Страшен дом, в котором нас не ждут.

Но ещё свежо, свежо преданье,
как тот вальс кружил с тобой в ночи...
Давними аккордами страданья
нестерпимо музыка звучит.

И несёт она меня над бездной
к тем далёким памятным местам...
Где-то ждёт единый дом небесный,
и мы все как дома будем там.

***

Снег всё тот же... и лужи те же...
И поёт мне «Tombe la neige»
обольстительный Адамо.
Всё как было и всё как прежде,
так легко поверить надежде,
что мы вместе идём домой…

Я изнежена облаками
как когда-то твоими руками,
и плыву я на верхнем до
лёгче пёрышка синей птицы,
тоньше сна, что не смог присниться,
от смущенья растаяв до…

***

Куда уместней было б умереть,
чем от твоих объятий обмереть,
когда осталось жизни уж на треть,
когда по волосам уже не плачут.
Но снова о весне кричат грачи,
и сердцу не прикажешь: замолчи,
хоть нежность обречённая горчит,
и что с того, что я грешна иначе.
 
Да, я странна, но это мне идёт.
А кто не странен? Только идиот.
Нормальных нет, сказал Чеширский кот,
и это было, в сущности, нормально.
Да, я стара, но ведь любовь старей,
старее всех церквей и алтарей...
Твоё лицо при свете фонарей...
И счастье было, кажется, в кармане.
 
Хотя я до сих пор не поняла,
что это было – глаз ли пелена,
или душа и впрямь опалена
божественным огнём из преисподней.
Что это было – прихоть и каприз,
или небес таинственный сюрприз,
и я кружусь с тобой под вальс-каприс,
и всё уже исполнится сегодня.


Музыка в груди

***

Как сладко нам и сказочно бывало,
казалось, столько будет впереди.
И тишина на цыпочки вставала,
чтобы подслушать музыку в груди.

Незримо и безгласно, бестелесно,
но ты со мной… шаги твои тихи...
И нежности внутри настолько тесно,
что ею переполнены стихи.

Я к дереву тихонько прикасаюсь
и глажу по сосновому плечу...
Мелькают птицы, вольные на зависть.
Придёт пора — я тоже улечу.

Туда, туда, где снова будем вместе,
где в небесах не тающий твой след...
По ящику одни плохие вести.
А на душе — любовь моя и свет.

***

Дождик утром стучал в окно,
выбивая дробь на ударных.
Я ему бы открыла, но
проспала его так бездарно.

А быть может стучал не он,
а любимый в его обличье,
что пытался пробиться в сон,
разговаривая на птичьем.

Приходи, я уже не сплю,
улыбнись с облаков лилово.
Простучи морзянкой «люблю»,
я пойму тебя с полуслова.


***

Вот дерева скрипичный ключ,
которым отмыкают душу.
Весной его ласкает луч,                   
зимой снежинками опушит.

Причудливо изогнут ствол,
и не один гадал фотограф,
что означает жест его,
замысловатый иероглиф.

А я на свой толкую лад, –
как корчат их мученья те же.
Рай без любимых — это ад,
в каких бы кущах нас ни тешил.

Кривится, словно от резца,
как будто пламя жжёт утробу...
Но, чтоб глаголом жечь сердца,
сперва своё спалить попробуй. 

И, сто ошибок совершив,
друг парадоксов — но не гений, –
спешу к кормушкам для души,
в места энигм и офигений,

здесь, на скамейке запасной, 
в тиши дерев себя подслушать...
Укром, карманчик потайной...
Я рыба, я ищу где глубже.

Где небеса глядят в глаза,
где всё незыблемо и просто,
с души сползает, как слеза,
и позолота, и короста.

***

Те года, что прошли без тебя — не считаются,
ведь я ими почти не жила.
Жизнь меж небом-землёю бесцельно болтается,
вспоминая, как некогда шла.

Как мы шли по окраинным улицам узеньким,
а вослед расцветали цветы,
и пейзажи казались застывшею музыкой,
и огни были так золоты…

Эти улицы, что растворяются в сумерках,
и уже никому не слышны,
для меня до сих пор не погасли, не умерли
и звучат как хорал тишины.

Если где-то прохожий замрёт завороженно,
наземь выронив связку ключей –
это он вдруг услышит те отзвуки прошлого
и увидит мерцанье лучей.

До него донесётся далёкое зарево,
языка позабытого пыл,
на котором когда-то он сам разговаривал
и ещё до конца не забыл.


Не повод, чтобы жить, но для стихов мотив

***

Мой разговор с тобой – как миссия иль месса,
обыденная речь ушла куда-то прочь.
Как будто с глаз моих отдёрнулась завеса,               
и светлый день пришёл, смутив старуху-ночь.

Да, каждый стих всегда в какой-то мере фокус,
ведь на тебе сошлось созвездие лучей.
И Фолкнер на столе, и твой любимый крокус –
всё в топку для тебя топящихся печей.

Да, крокус или флокс, и на могиле ирис –
всё говорит: я здесь, люблю тебя, держись.
Но то, что я пишу, похоже на папирус.
Засушенный цветок, засушенная жизнь…

Лечу навстречу дню, надеждою богата,
несбыточность её давно уж ей простив.
Как сладостно звучит хорал в лучах заката...
Не повод, чтобы жить, но для стихов мотив.

***

Ночь приставит ко мне стетоскоп,
к моим снам, обернувшимся явью,
и заметит, что стало узко
мне земной скорлупы одеянье.

Ночь и осень, а пуще — зима –
это всё репетиция смерти.
Разучи этот танец сама
под канцоны Вивальди и Верди.

Развевается белый хитон,
легкокрылые руки трепещут.
Рукоплещет партер и балкон,
совершается промысел вещий.

Просто танец, чарующий бред...
В боль и хрипы не верьте, не верьте.
Наша жизнь — это лишь пируэт,
умирающий лебедь бессмертья.

***

Поскрипывает мебель по ночам.
Судьбы постскриптум…
Как будто ангел где-то у плеча
настроит скрипку...

Как будто лодка с вёслами сквозь сон
по водной зыби...
Тьма горяча, смешай коктейль времён
и тихо выпей.

И выплыви к далёким берегам
из плена тлена...
Сам Сатана не брат нам будет там,
Стикс по колено.

Скрипач на крыше заставляет быть,
взяв нотой выше.
Ведь что такое в сущности любить?
Лишь способ выжить.

***

Чем заполнить мне жизни паузу
после смерти любимых моих?
Обратиться ли к парусу? к Бахусу?
Или просто любить за двоих?

Пусть не он это, только как бы он –
его музыку улови...
Я ничем не заполню вакуум,
кроме новой любви.

***

Завелась небесная шарманка,
музыка неслышимая сфер…
Я клюю на сладкую приманку,
и уже не страшен Люцифер.

Сердце напоив целебной мутью,
став неуязвимою для жал…
Но затихла жизнь на перепутье,
словно кто на паузу нажал.

И простыми в сущности вещами
отрезвляет дождика петит…
Старость от любви не защищает,
а любовь — от смерти защитит.

***

Я ищу магическое слово,
что тебя могло бы разбудить.
Точно гамму, повторяю снова,
всё пряду невидимую нить.

Повторяю, точно дождь по крыше,
лепетную летопись любви.
Знаю, будет голос не услышан
ни тобой, ни Богом, ни людьми.

Так во сне кричим мы что есть мочи –
но никто не слышит этот ор.
Дождь стихи какие-то бормочет,
напевая мне их в ре-минор.

Между адом — раем выбираем,
обхватив пылающие лбы.
Чёрный ангел крылья простирает
над клавиатурою судьбы.

* * *

Ночь всё переиначит
и всё перекроит.
День будет всё же начат,
хотя душа кровит.

Взвалю её поклажу –
не тянет, коль своя.
На карточке разглажу
потёртые края.

К глазам её придвину –
тобою подышать.
Любви моей лавину
уже не удержать.

Жизнь так тяжеловесна,
громоздка, неловка.
Вот-вот сорвётся в бездну
от каждого плевка.

Но знаю, ты удержишь
и ты убережёшь
тем же "Tombe la neige"
средь этих пошлых рож.

И я иду беспечно
сквозь жизни бурелом,
поскольку знаю: вечно
я под твоим крылом.


О, одиночества нота си...

***

Как на ладони небо лежит.
Мир одиночкам принадлежит,
ими лишь сбережённый.
В каждом что-то должно гореть,
чтобы тот отблеск мерцал и впредь,
в новых сердцах зажжённый.

Всё, чему я была близка,
речи речки, ласке леска,
всё занесу в блокнотик.
Жизни как птице скажу: лети!
Если нам суждено уйти –
то на высокой ноте.

Облака обнимает река,
как мои плечи твоя рука,
хочется, чтобы вечно.
Но за порогом уже такси…
О одиночества нота си,
прозвучи безупречно.

***

Одинокая нота сороки,
как у Клода Моне на холсте...
Что на жизни пустынной дороге
принесёт мне она на хвосте?

Многоцветные света оттенки,
вкус и запах морозного дня…
Новизна незатейливой темки
прописалась в душе у меня.

О сорока моя белобока,
одинокой провинции страж,
что с тобою не так уж убога,
ибо ты оживляешь пейзаж.

Мимолётная нота природы,
отзвучавшее чистое ля,
растворившись в небесных воротах
и печаль мою не утоля.

***

Если держишь любовь голодною –
то легка она, словно пух.
А накормишь – и станет плотною,
не поднять ей на крыльях двух.

Не лететь ей райскими руслами,
повторяя полёт орла,
потому что от счастья грузными
станут оба её крыла.

А с тобой не чувствую тела я.
Душ гораздо меньше, чем тел.
Ничего бы не захотела я –
чего ты бы не захотел.

Мне вольготно под звёздным пологом,
на сухом пайке нелюбви.
Ты мори её дальше голодом,
не лови её, не зови.

Не пугай её цепью брачною,
пусть звучит она нотой си...
А как станет совсем прозрачною –
растворится на небеси.

***

Косятся Лермонтов и Блок
на к ним протянутые руки...
Неужто ты мой потолок –
стишок, залайканный в фейсбуке?

С огнём играющийся Фет,
Блок, зацелованный пургою…
А мне назначено, мой свет,
идти дорогою другою.

И по-английски, в файф-о-клок,
забив на общество в цейтноте,
вскарабкавшись под потолок,
повиснуть на высокой ноте.


Памяти Павла Кушнира
                Нам с музыкой-голубою
                Не страшно умереть...
                О. Мандельштам

Как Мандельштам не создан для тюрьмы,
он был не создан для войны и смерти.
Он не боялся тьмы и Колымы
и жизнь свою насаживал на вертел.

Страна не пожалела и о нём,
сожрав его, как хищная пиранья.
Охваченный губительным огнём,
вознёсся он, минуя умиранье.

Не принял, не смирился, не стерпел.
Так мало прожил и так сделал много,
и жизнь свою, как музыку, пропел,
где нота так чиста и одинока.

Такие в этом мире не нужны.
Здесь о таком давно уж не слыхали...
А пальцы так прозрачны и нежны,
как бабочки по клавишам порхали...

***

Сделав всё, что мог, до точки,
перед Богом чист,
умирает в одиночке
мальчик-пианист.

Говорил за всех открыто
то, чего все ждём.
Шея тонкая увита
ёлочным дождём.

И гирлянда, что лежала,
виделась скорей
толстой проволокой ржавой
вечных лагерей.

Не граната, не винтовка
им была страшна,
а сухая голодовка...
Дальше – тишина.

От Рахманинского скерцо,
фэнтези и грёз –
до разорванного сердца,
гибели всерьёз.

За окошком птичья гамма,
у дверей конвой.
Не наступит больше, мама,
год сороковой.

Как страна моя убога,
где народ профан,
где сжирает мир и Бога
зверь Левиафан.

Спи, младенец мой безвинный,
вечным сном навек,
где для бомбы или мины
нужен человек.

В этом мире-кровопийце
не родись, молю.
Здесь сквозь злобу не пробиться
нежному «люблю».

Спи, младенец мой прекрасный,
до других времён,
пока путь твой чем-то красным
не был обагрён.

Я качаю как младенца
боль-тоску свою,
успокаиваю сердце:
баюшки-баю...


Звуки мира медленно стихают...

***

Звуки мира медленно стихают,
как бывает лишь перед концом...
Смотрит с неба, криво усмехаясь,
месяц с человеческим лицом.

Я устала, словно Прозерпина,
ад ночной выращивать в душе.
У атлантов сгорбленные спины,
руки разжимаются уже.

Небо – неподъемлемая ноша,
с каждым днём всё ниже, тяжелей.
Месяц вынимает острый ножик,
загоняя в темноту аллей.

Ну, вспори же старую обшивку,
капли звёзд проступят словно кровь.
Это будет платой за ошибку,
за не устоявшую любовь...

На конфорке я огонь убавлю.
(По привычке – как всегда, двоим).
И второй прибор пустой поставлю
перед одиночеством своим.

***

Последние взгляды лета
ловлю влюблённо.
Сыграет мне флейта леса
ноктюрн зелёный.

Пока ещё холод редок,
но блёкнут краски.
Скажи же мне напоследок
хоть слово ласки.

***

Сирена выла, выла, выла...
И мысль металась как в огне,
что всё, что будет – станет было,
и завтра не проснуться мне.

О вырваться бы из контекста,
нарушив нормы и устав,
как в детство обернуться в бегство,
из точки запятою став...

«Перескочи, пере-что хочешь»,
через обрыв, через войну…
Мне страшно, если ты уходишь,
не оставляй меня одну.

А больше за тебя мне страшно,
что даст судьба безумный крен,
что жизнь останется вчерашней,
уснув под музыку сирен.

***

Из рога месяца лунного света выпила —
на вкус он чем-то похож на сладкий абсент —
и сразу из этой реальности грубой выпала
куда-то на дно, где истины тлеет след.

Сирены вопли, звучащие ночью в воздухе —
мне чудились песнями адских морских сирен,
и в новом утре, его ненадёжной поступи,
мой взгляд не видел весьма ощутимый крен.

Смотреть на землю, как катится резво вниз она,
не буду, как и молиться её палачу,
поскольку я в этой бездне давно прописана,
и здесь обживаю её как могу и хочу.

Я лучше буду питаться одной амброзией,
поэзией всю себя наполнять про запас,
но не хочу барахтаться в грязной прозе я,
и Богу молиться, что здесь никого не спас.

***

Из пены сирени рождается лето,
из первого слова — строка...
Пусть в музыку вновь не вернётся всё это,
как в прежнюю воду — река,

пусть всё будет дешево или сердито,
ведь главное — жизнь, а не тлен.
О как хороша на песке Афродита,
стряхнувшая пену с колен!

Пусть грязными будут следы и потёки,
но ты выбираешь to be.
Довольно влюбляться сквозь розовость стёкол,
ты чёрненьким мир полюби!