Сказ как два брата рыбу ловили

Жили на берегу Онежского-озера два брата — Локко да Тукко. Домик у них был махонький, из толстых сосновых брёвен, крытый дёрном. Жили они не тужили, пока жён себе справных не взяли. Стало под одной крышей тесно: четыре человека дышат, а места никому нет. Загрустили братья. Детей пора заводить, род продолжать, а куда их принесёшь?

Сели вечерять за грубый стол, лучина трещит, жены вздыхают. Говорит старший брат Локко:
— Так мы век кукушками проживём. Надо нам, Тукко, от счастья своего грести подальше. Станем день и ночь рыбу ловить, самую лучшую — жирного сига да палию красную. Продавать будем купцам проезжим, серебро копить. Как накопим серебра полные кошели — поставим тебе дом о двух горницах, да мне такой же. На самом берегу, где сосны вековые в воду глядят.

Попрощались братья с молодыми жёнами до первого снега. Сели в долблёную лодку-карбас, оттолкнулись веслом от берега. До богатых рыбных мест плыть далеко, через туманы утренние. Гребут братья по очереди: один правит, другой спит на дне лодки. Полдня так и пролетело над синей гладью, пока не добрались до заветных каменистых луд.

Закинули сети тяжёлые. Рыба пошла такая, какой свет не видывал — чешуя серебром на солнце слепит. Забили карбас доверху, борта к самой воде просели. А им всё мало кажется.
— Ещё закинем! — кричит Тукко. — Будет у нас золота полная мошна!
— Закинем! — вторит Локко, глаза разгорелись.

К полудню слышат — затрещала лодка под ними. Словно живая застонала, доски старые заныли, мачта сухая заскрипела. Переглянулись братья. Всё без слов поняли: это сама Ладога-Онего на их жадность осерчала. Не выдержал её тяжести перегруженный карбас.

Раздался треск страшный, полетели братья в студеную пучину. Вода ледяная грудь сдавила. Еле выплыли, отплёвываясь, ухватились за скользкую корягу и до ближнего острова вплавь добрели. Выбрались на серый песок мокрые, дрожат. Сидят, смотрят, как их добро тонет, как лодка носом вглубь уходит, пузыря последние пускает. Слёзы рукавом рубах сырых вытирают — то ли от холода плачут, то ли от обиды великой.

Вдруг видят — плывёт мимо них старик седой. Сам маленький, борода белая до пояса, а гребёт одним веслом легко, будто перышком. Увидел братьев на песке, причалил.
— Что ж вы, братцы, — говорит старик тихим голосом, а эхо его над озером летит, — от своей жадности-то чуть души водяному не отдали? Чай, Ладога лишнего не прощает. Залезайте, болезные, подвезу вас до дому, куда путь держали.

Устыдились братья, залезли в лодку. Отблагодарили спасителя поклоном земным, поведали ему свою историю грустную. Старик головой качает, слушая.
— За вёсла беритесь, — велит он. — Сами грёбаные будете, дорога долгая.

Сели братья за вёсла, машут, а старик сидит на корме, бороду поглаживает и рассказывает:
— Был у меня когда-то сын единственный. Да забрало его озеро в шторм великий. Остался я один в хоромах просторных. Стоит мой дом пустой, высокий, только ветер в подклети гуляет. Скучно мне там одному, аж душа плачет, песни петь некому. Живите-ка вы у меня со своими жёнами. Места всем хватит, печь большая, дров вдосталь.

Обрадели Локко и Тукко. Согласились, вернулись домой не с пустыми руками — хоть сеть старую, да спас старик, значит, жить будут. Привезли жён своих в большой дом. Затопили печь жаркую, стали жить-поживать. Через несколько лет, когда руки привыкли работать не ради наживы, а ради радости, скопили они денег честных. Поставили рядом с домом старика ещё два дома — каждому брату свой, крепкий, резными полотенцами украшенный.

Так вот и нашли они дружбу настоящую, тёплую, соседскую. Поняли братья одну простую истину, которую старики заповедовали: счастье не в том, чтобы сундуки ломились, а в том, чтобы было с кем слово вечерами молвить. А за богатством сильным гнаться станешь — оно тебя, ровно та старая лодка, ко дну и потянет. Там, на дне Онего, таких жадных много лежит.