Письмо Женщины

Стихи А. Дорошенко, С. Есенин, Н. Вольпин.

Действующие лица:

Сергей Есенин,
Анна Сардановская,
Мария Бальзаминова,
Анна Изряднова,
Зинаида Райх,
Надежда Вольпин,
Айседора Дункан,
Августа Миклашевская,
Шаганэ Тальян,
Софья Толстая,
Галина Бениславская.



Включается неяркий свет. Есенин задумчиво бродит по комнате. Садится за стол, заваленный бумагами, тусклый свет, рукава у белой рубашки подвёрнуты, пишет и читает:

Беседа окончена…
Чинно
Мы выпили весь самовар.
По-старому с шубой овчинной
Иду я на свой сеновал.
Иду я разросшимся садом,
Лицо задевает сирень.
Так мил моим вспыхнувшим взглядам
Состарившийся плетень.
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет,
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»
Далекие, милые были.
Тот образ во мне не угас…
Мы все в эти годы любили,
Но мало любили нас.
Светлеет, на кресле сидит Анна Сардановская с гитарой и напевает романс.

Есенин:

Тебя увидел я впервые,
И вдруг от снома первых чувств,
Слова, с тех пор теперь живые,
Текли уже из моих уст.

И разухабившись, мальчишкой,
К тебе, впервые подошёл.
Хвалившись вновь прочтённой книжкой
И, опрометчивый, душой,

Тогда, я, жизнь ещё не зная
И не целуя никогда,
Но не нужна теперь другая,
Тебе, сгорая от стыда,

Я говорил о том и этом,
О Радово и жизни в нём.
Каким, красивым я рассветом
Заснул вчера под ячменём.
А ты, ну, что ты мне ответишь,
Твой дядя был мне как отец!
И средь его я крёстных детищ,
Был непокорный, тот юнец,

Кто спрыгнуть смог за переправу,
Не тел, но душ и  голова, 
Уже пророчила отраву.
Теперь другой, ну а тогда:

Анна подходит к Есенину

Есенин:

Ты подошла ко мне,
Сказала:

Анна:

«Ну что же, здравствуйте Сергей!»

Есенин:

А я не знал, что значит -мало,
Не знал, тогда сгоревших дней.
Ну, а тогда, моя подруга,

В истоме малых, юных лет,
Сказал я: « Любим мы друг друга».
Но ты ответила мне :

Анна:

«Нет».

Есенин:

Мне очень жаль, как журавлёнок,
С тех пор за стаей я гонюсь.
На лучшей, думал из девчонок,
Достигнув возраста, женюсь.

Ты путь мне новый указала,
Ну, а тогда, затеяв спор,
Меня сама приревновала,
К подруге, но её тот взор….

Погасает свет, когда загорается, Есенин сидит за тем же столом. Пишет письмо и читает.

Не бродить, не мять в кустах багряных
Лебеды и не искать следа.
Со снопом волос твоих овсяных
Отоснилась ты мне навсегда.
С алым соком ягоды на коже,
Нежная, красивая, была
На закат ты розовый похожа
И, как снег, лучиста и светла.
Зерна глаз твоих осыпались, завяли,
Имя тонкое растаяло, как звук.
Но остался в складках смятой шали
Запах меда от невинных рук.
В тихий час, когда заря на крыше,
Как котенок, моет лапкой рот,
Говор кроткий о тебе я слышу
Водяных поющих с ветром сот.
Пусть порой мне шепчет синий вечер,
Что была ты песня и мечта,
Все ж, кто выдумал твой гибкий стан и плечи —
К светлой тайне приложил уста.
Не бродить, не мять в кустах багряных
Лебеды и не искать следа.
Со снопом волос твоих овсяных
Отоснилась ты мне навсегда.
Появляется Бальзаминова, она входит быстро в черной шали. Есенин в костюме, пьян.

Есенин:

Милая Маня, как рад тебя видеть!
Да и не виделись уж года!
Много барышень здесь наивных!
 С гостеприимными тут только беда!

Много людей пустых бродит по улицам.
От того так  болит моя грудь.
Что меня тут все просто замучили,
Чтоль хоть встретился б мне кто-нибудь.

Бальзаминова:

Мне плевать, что ты  стал  поэтом ,
По тебе лишь болит моя грудь!
Только, вижу, забудь об этом!
Чтобы встретился ТУТ кто-нибудь!

Есенин:

Манечка! Милая! Что-то ты грубо!
Огорчённый я здесь и другим!
И для города стал я тут срубом.
Для деревни теперь чужим!

И не рада меня ты видеть!
Получаю тут 20 рублей.
Не хочу я тебя обидеть,
Но не трогай ты жизни моей!

Бальзаминова:

Неужели за этой отравой,
Растерял ты осколки, тех дней?

Есенин:

Только ты хоть не будь, оправой,
Не стесняюсь, мне слава ценней!
Отправляюсь теперь на фронт я,
С дочерьми самого царя!

Бальзаминова:

О, Серёжа, ты делаешь больно!
Позабудь ты на веки меня!

Есенин:

Только ты верни мои фото!
Я твои тебе тоже пришлю!

Бальзаминова:

Только нету назад поворота.

Есенин:

Я забыл, что такое люблю!
Гаснет свет, зажигается, Есенин сидит за столом, пишет и читает.
Не с тоски я судьбы поджидаю.
Будет злобно крутить пороша,
И придет она к нашему краю
Обогреть своего малыша.
 
Снимет шубу и шали развяжет,
Примоститься со мной у огня,
И спокойно и ласково скажет,
Что ребенок похож на меня.

Спокойный голос Изрядновой звучит из за кулис.

Ты мне встретился скромным, ранимым.
Никуда со стихами не вхож.
Мы прозвали тебя херувимом.
На него ты и вправду похож.

Был нетронутый, светлый и чистый.
И волос золотистая нить.
Голос нежный. Как ангел, лучистый.
Как мне было тебя не любить.

Были ночи подобные зною.
Будто с прошлым, канаты рубя,
Стала я твоей первой женою.
И наш сын так похож на тебя.

В Петроград уезжая: «Я скоро».
Говорил ты и звал с собой.
Отпускала тебя без укора,
Но вернувшись ты стал как чужой.

Нарядившись в цветную рубаху,
Ты в беспамятстве с Клюевым пил.
Первый шаг к роковому размаху,
Тот, что позже тебя погубил.

Вы ходили в салоны и к Блоку.
И ваш с Клюевым пьяный дуэт,
Застелил на глаза поволоку.
И кричал ты: «Я лучший поэт».

Ты ушёл от меня, бросив сына.
Жизнь неслась непокорной струёй.
Начиналась тогда чертовщина.
И вела уже в номер с петлёй.

Свет гаснет, когда зажигается, Есенин взволновано ходит по комнате с листком бумаги, периодически что-то поправляя в нём. Опускает его.

Есенин:

Вы помните,
Вы всё, конечно, помните,
Как я стоял,
Приблизившись к стене,
Взволнованно ходили вы по комнате
И что-то резкое
В лицо бросали мне.
Вы говорили:
Нам пора расстаться,
Что вас измучила
Моя шальная жизнь,
Что вам пора за дело приниматься,
А мой удел —
Катиться дальше, вниз.
Любимая!
Меня вы не любили.
Не знали вы, что в сонмище людском
Я был как лошадь, загнанная в мыле,
Пришпоренная смелым ездоком.
Не знали вы,
Что я в сплошном дыму,
В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь, что не пойму —
Куда несет нас рок событий.
Лицом к лицу
Лица не увидать.
Большое видится на расстоянье.
Когда кипит морская гладь —
Корабль в плачевном состоянье.
Земля — корабль!
Но кто-то вдруг
За новой жизнью, новой славой
В прямую гущу бурь и вьюг
Ее направил величаво.
Ну кто ж из нас на палубе большой
Не падал, не блевал и не ругался?
Их мало, с опытной душой,
Кто крепким в качке оставался.
Тогда и я,
Под дикий шум,
Но зрело знающий работу,
Спустился в корабельный трюм,
Чтоб не смотреть людскую рвоту.
Тот трюм был —
Русским кабаком.
И я склонился над стаканом,
Чтоб, не страдая ни о ком,
Себя сгубить
В угаре пьяном.
Любимая!
Я мучил вас,
У вас была тоска
В глазах усталых:
Что я пред вами напоказ
Себя растрачивал в скандалах.
Но вы не знали,
Что в сплошном дыму,
В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь,
Что не пойму,
Куда несет нас рок событий…
Теперь года прошли.
Я в возрасте ином.
И чувствую и мыслю по-иному.
И говорю за праздничным вином:
Хвала и слава рулевому!
Сегодня я
В ударе нежных чувств.
Я вспомнил вашу грустную усталость.
И вот теперь
Я сообщить вам мчусь,
Каков я был,
И что со мною сталось!
Любимая!
Сказать приятно мне:
Я избежал паденья с кручи.
Теперь в Советской стороне
Я самый яростный попутчик.
Я стал не тем,
Кем был тогда.
Не мучил бы я вас,
Как это было раньше.
За знамя вольности
И светлого труда
Готов идти хоть до Ла-Манша.
Простите мне…
Я знаю: вы не та —
Живете вы
С серьезным, умным мужем;
Что не нужна вам наша маета,
И сам я вам
Ни капельки не нужен.
Живите так,
Как вас ведет звезда,
Под кущей обновленной сени.
С приветствием,
Вас помнящий всегда
Знакомый ваш
Сергей Есенин.

Входит Райх, Есенин резко оборачивается на неё, стоит некоторое время будто в оцепенении, после этого медленно, неуверенно подходит, берёт за руки и, смотря ей в глаза.

Есенин:

Небо ли такое белое
Или солью выцвела вода?
Ты поешь, и песня оголтелая
Бреговые вяжет повода.
 
Синим жерновом развеяны и смолоты
Водяные зерна на муку.
Голубой простор и золото
Опоясали твою тоску.
 
Не встревожен ласкою угрюмою
Загорелый взмах твоей руки.
Все равно — Архангельском иль Умбою
Проплывать тебе на Соловки.
 
Все равно под стоптанною палубой
Видишь ты погорбившийся скит.
Подпевает тебе жалоба
Об изгибах тамошних ракит.
 
Так и хочется под песню свеситься
Над водою, спихивая день…
Но спокойно светит вместо месяца
Отразившийся на облаке тюлень.

Райх, резко вырывая руки отходит на почтительное расстояние, поворачивается к Есенину.

Райх:

Было ли всё это или не было?
Что тогда шептал тебе прибой?
Искалечило мне душу, жизнь отмерило
Безрассудное венчание с тобой.

На душе обидой, горькой жабою,
Наши дни, слова твоих друзей,
Называли меня дурой, толстой бабою.
Бил меня ты всё сильнее с первых дней.

Есенин, уже в крайнем возбуждении:

Не печалься, что ж, забыли.
Чувствам нашим не созреть.
Для чего-то все мы жили,
Чтоб однажды умереть.

Бледно-розовой отравой
В синем облаке луна,
Всем даёт однажды право,
Выпить чью-то жизнь до дна.

Но и всё же в поцелуях
Растворимся, не тая,
Что и я люблю другую
И ты тоже не меня.

Знаю, мне не достучаться
До любимой и родной.
Суждено навек играться
И вот этой и вон той.

И за этой круговертью
Лживых, треснувших зеркал,
Я, похоже, и со смертью
В жизни этой опоздал.

Есенин резко падает на стул, прячет голову в руках, рыдает. Райх, быстро подбегает к нему, обнимает сзади.

Райх:

Всё сильнее ходишь ты по краю.
Сладко видимо стоять на том краю.
А за мной придёт к тебе другая.
Только тоже не изменит жизнь твою.

Судеб ты чужих не пожалеешь,
И свою не сможешь пожалеть.
Ты, любимый, никогда не повзрослеешь.
Да и проживёшь от жизни треть.

Ты меня сильнее всех обидел.
Жизнь мою на части разрубил.
Ты меня сильней всех ненавидел.
Ты меня сильнее всех любил.

Гаснет свет. Райх почти шёпотом:

Прощай моя сказка.

Загорается тусклый свет, Н. Вольпин ходит по сцене укачивая ребёнка.

Вольпин:

- Уже ль заказана навек
Обратная дорога?
Пусти, подруга, дай ночлег! -
Он молит у порога.
 
"-- Три дня я плакала навзрыд,
О мертвом вспоминая.
Прости, как бог тебя простит,
С другим сговорена я".
 
Он к матери стучится в дверь:
-- Вернулся сын твой милый,
Во мне узнаешь ли теперь,
Кого, любя, вскормила?
 
"-- Три ночи ветер выл в трубе...
Простимся без обиды:
Я заказала по тебе
Четыре панихиды!"
 
Тогда он вспомнит: три свечи
И праздник новоселья,
И заторопится в ночи
К своей последней келье.
 
-- Нежнее всех любимых тел,
Покуда жизнь горела,
Тебя я нянчил и жалел,
Мое земное тело.
 
Я веселил тебя вином,
Купал в любви и славе,
Я буйством оглашал твой дом,
Я ловкой пляской правил...
 
Когда же эта кровь, сомлев,
Наскучила весельем,
Я возвратил ее земле
Смертельным, трезвым зельем.
 
Нежнее всех любимых тел,
Заботливей и слаже
Тебя до смерти я жалел -
И после смерти даже!

Яркий свет, входит Есенин.

Есенин:

Мы так редко бываем вместе,
Впрочем, это твоя вина.
Я ведь, Надь, не стою на месте
И судьбу опять взял в стремена.

С этих пор и боюсь тебя, Надя.
Страстью душу качать не хочу.
Меня страсти и так, лихорадя,
То в кабак меня шлют, то к врачу.

Я теперь стал известным поэтом.
Слава будет моя греметь.
И на свете на том и на этом
Отзвенит моя молодость в медь.

Помнишь вечер тот, «Стойло Пегаса».
Я тогда о том только мечтал.
И текли мои дни из атласа,
А отлились теперь в металл.

И теперь мне  прямая дорога.
От былого, один силуэт.
И создателем нового слога,
Будет лучший в России поэт.

Ненадолго остановившись и приглядевшись продолжает уже без былого энтузиазма:

Кстати, Надя, а что за ребёнок?
Ты откуда его взяла?
Мал ещё, да хорош… жеребёнок.
Ты его от кого нажила?

Почти криком:

Что молчишь? Мне четвёртый не нужен.
Или вяжешь мене руки тесьмой?

Вольпин, отстраняясь, отходя от Есенина:

Так и будет, останется трое.
А четвёртый не Ваш, он мой.

Вольпин быстро уходит от Есенина, он кричит ей в след:

Но смотрите, чтоб ребенок был светлый. Есенины черными не бывают.

Гаснет свет, с резким его включением, звучит «Интернационал», с танцем, с красной тряпкой в руках выбегает Дункан, Есенин сидит за столом явно пьяный. Во время танца пошатываясь встаёт и начинает почти криком читать:

Места нет здесь мечтам и химерам,
Отшумела тех лет пора.
Всё курьеры, курьеры, курьеры,
Маклера, маклера, маклера.
От еврея и до китайца,
Проходимец и джентльмен,
Все в единой графе считаются
Одинаково – бизнесмен.
На цилиндры, шапо и кепи
Дождик акций свистит и льёт.
Вот где вам мировые цепи,
Вот где вам мировое жульё.
Если хочешь здесь душу выржать,
То сочтут: или глуп, или пьян.
Вот она — мировая биржа,
Вот они – подлецы всех стран.
Эти люди – гнилая рыба,
Вся Америка – жадная пасть.
Но Россия – вот это глыба!
Лишь бы только — Советская власть.


Кидает каким-то предметом в стекло, слышен звук разбитого стекла. Есенин падает. Музыка тут же прекращается. Подбегает Дункан, пытается привести его в чувства.

Дункан с акцентом:

Серёжа! Серёжа!

Есенин слегка открывая глаза, почти шёпотом:

Милая Изадора! Я не могу больше! Я хочу домой!

Дункан, гладя Есенина по голове:

Золотая голова.

Целует.

Ангел.

Есенин, грубо отталкивая её:

Изадора, иди ты к чёрту!

Дункан опять бросаясь обнимать его:

Серёжа, лублу тибья.

Есенин опять отталкивает её только уже долее нежно и нежно говорит:

Танцуй, Изадора, танцуй.

Приглушённый свет, Дункан встаёт и под нежную музыку начинает танцевать. Есенин садится за стол, пишет и читает:

Дорогая Изадора! С Пречистинки я съехал сперва к Колобову, теперь переезжаю в другую квартиру. Дела мои блестящи. Был у Троцкого. Он отнёсся ко мне изумительно. Благодаря его помощи мне дают огромные средства на издательство. Я люблю другую! Женат и счастлив. Желаю успеха и здоровья и поменьше пить.

Свет медленно погасает. Когда зажигается Есенин прогуливается под рук с Миклашевской. У Миклашевской цветы в руке.

Есенин очень радостный, трогая руками как бы деревья, дома, знакомые предметы:

Вы знаете, так счастлив я вернуться.
Другие здесь и небо и луна.
Вплетаясь в душу, родиной зовутся
И не нужна другая сторона.

Как я влюблён в российскую природу.
В российский быт, деревни и людей.
Я им желаю счастья, хлебороду.
Люблю заросший пруд и лошадей.

Сажает Миклашевскую в кресло, становится перед ней на колени, держа её руку:

Красивая, красивая, мне подарила осень,
Как-будто бы в цветение ольхи,
Что вижу я в себе такую просинь.
Позвольте мне писать для Вас стихи.

Миклашевская и Есенин встают.

Есенин:

Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.

Был я весь как запущенный сад,
Был на женщин и зелие падкий.
Разонравилось пить и плясать
И терять свою жизнь без оглядки.

Мне бы только смотреть на тебя,
Видеть глаз златокарий омут,
И чтоб, прошлое не любя,
Ты уйти не смогла к другому.

Поступь нежная, легкий стан,
Если б знала ты сердцем упорным,
Как умеет любить хулиган,
Как умеет он быть покорным.

Я б навеки забыл кабаки
И стихи бы писать забросил,
Только б тонко касаться руки
И волос твоих цветом в осень.

Я б навеки пошел за тобой
Хоть в свои, хоть в чужие дали...
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.

Пытается обнять Миклашевскую за плечи со спины, она, качнув плечами, вырывается, вполоборота смотрит пару мгновений ему в глаза, отворачивается и уходит, свет гаснет.

В полумраке начинается музыка, в случае если есть рояль аккомпанирует Есенин, в случае если нет, под минус.

Шаганэ поёт:

Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Потому что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Потому что я с севера, что ли,
Что луна там огромней в сто раз,
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий.
Потому что я с севера, что ли?

Я готов рассказать тебе поле,
Эти волосы взял я у ржи,
Если хочешь, на палец вяжи —
Я нисколько не чувствую боли.
Я готов рассказать тебе поле.

Про волнистую рожь при луне
По кудрям ты моим догадайся.
Дорогая, шути, улыбайся,
Не буди только память во мне
Про волнистую рожь при луне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Там, на севере, девушка тоже,
На тебя она страшно похожа,
Может, думает обо мне...
Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Гаснет свет.

Свет зажигается. Есенин, взъерошенный сидит за столом. Очень быстро перебирает бумаги, как безумный рвёт их и кидает в стороны. Входит Толстая. Она подходит к Есенину и пытается что-то сказать. Он отскакивает от неё как от призрака и начинает как в полубреду:

Сам пошёл опять по пьянству.
В этом мире – всё игра!
Не готов я к постоянству
И несут меня ветра.

Вот в такую же свободу,
Без которой мне не жить,
Мне, безумцу, сумасброду,
На болотах, видно выть.

По утраченному чуду,
Твою душу теребя.
Не люблю себя, паскуду,
Жизнь сейчас твою губя.

Ведь мечтая вновь о счастье,
Не изменишь прежних лет.
Сколько девушек во власть я
Брал, распутник и поэт.

И сейчас как в перемотке,
Проглядев судьбу и быт.
Что в ней было кроме водки?
Кем ещё я не забыт?

И теперь с тобой целуясь,
Не хочу тебе я лгать.
Я ведь так, тобой балуюсь,
Жизнь чтоб дальше прожигать.

Видно так судьбе угодно.
Мне с собой не совладать.
Я свободен! Ты свободна!
Вот такая благодать.

Есенин вновь начинает буянить, разбрасывать всё вокруг себя. Свет гаснет очень резко, полная тишина.

Во тьме со свечой в руке появляется Бениславская. Она идёт со свечой в белом платье периодически вздрагивая, видно, что у неё помешательство.

Бениславская с дрожью в голосе, все фразы через паузу:

Сергей Александрович! Милый, хороший мой…

А помните, как Вы подчеркнули мне в библии: И нашёл я, что горче смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце её — силки, руки её — оковы; добрый пред Богом спасётся от неё, а грешник уловлен будет ею…

А помните как Вы сказали Мариенгофу: — Толя, посмотри, — зеленые. Зеленые глаза!...

А помните как всем: - Да, Галя друг, да…

Вы ко мне хорошо относитесь, мне верите. Но хоть одним глазом пробовали взглянуть на меня…

А помните, как мы жили на Брюсовом и Вы всем говорили, что я Ваша жена…

А я сейчас на краю. Ещё немного и не выдержу этой борьбы с Вами и за Вас…

Я на стену лезу, чтобы помочь Вам выбраться, а Вы…

Вы же можете считаться, хотя бы с теми кем дорожите, только не формально, не из вежливости, а с душой….

Вы вовсе не такой слабый, каким себя делаете. Используйте же то, что есть у Вас, а не губите…

Так любить, так беззаветно любить, да разве так бывает? А ведь люблю, и не могу иначе; это сильнее меня, моей жизни…

Если финка будет воткнута после выстрела в могилу, значит, даже тогда я не жалела. Если жаль, заброшу её далеко...

Самоубилась здесь, хотя и знаю, что после этого еще больше собак будут вешать на Есенина... Но и ему, и мне это все равно. В этой могиле для меня все самое дорогое…

На этих словах задувает свечу. Звучит звук выстрела. Тьма.

Начинает звучать лиричная мелодия, зажигается свет. Есенин как в начале сидит за столом пишет и читает:

«Вы живы?.. Я очень рада…
Я тоже, как вы, жива.
Так часто мне снится ограда,
Калитка и ваши слова.
Теперь я от вас далеко…
В России теперь апрель.
И синею заволокой
Покрыта береза и ель.
Сейчас вот, когда бумаге
Вверяю я грусть моих слов,
Вы с мельником, может, на тяге
Подслушиваете тетеревов.
Я часто хожу на пристань
И, то ли на радость, то ль в страх,
Гляжу средь судов все пристальней
На красный советский флаг.
Теперь там достигли силы.
Дорога моя ясна…
Но вы мне по-прежнему милы,
Как родина и как весна»…
Письмо как письмо.
Беспричинно.
Я в жисть бы таких не писал…
По-прежнему с шубой овчинной
Иду я на свой сеновал.
Иду я разросшимся садом,
Лицо задевает сирень.
Так мил моим вспыхнувшим взглядам
Погорбившийся плетень.
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет.
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»
Далекие милые были!..
Тот образ во мне не угас.
Мы все в эти годы любили,
Но, значит,
Любили и нас.

Свет гаснет. Занавес.

                Москва. 2023 год.