О синей плоти и слезах Венеры. проза

Рты распахнулись, врата открылись. Избегая пустых звуков и кислой слюны, разлетающейся во все стороны, я натянул капюшон и удалился в неизвестном направлении. Мусорные баки пахнут испорченными фруктами. Из нагромождений рваных пакетов торчат металлические шесты, на которые прибиты зажаренные тела. От каждого тела тянутся струйки дыма. К мертвецам время от времени подползают бездомные с вилками и ножами. Я иду дальше.
Пропавшие без вести. Удавленные свыше. Кажется, я продираюсь сквозь тушу крупного зверя, проделываю отверстия в чём-то, давно утратившем признаки жизни. Густое серое небо сочится раздражением и тревогой. Мои вены - это тоннели, и кто-то, кто очень зол на меня, рассыпает по ним кристаллы страха, вынуждая меня съ;живаться и дрожать. Я просовываю замёрзшие руки в карманы и нащупываю там мелкие дырки.
Мы не нашли способа стать лучше, оставшись при этом живыми. Мы не нашли применения тому, что следовало бы пустить в повторное употребление. В воздухе танцуют комочки пенопласта, подгоняемые бурным ветром. На моём пути - провода, тонкие птицы и жирные волосы.
Так много было хорошего... Но лучше всего была ты. В моих венах снова крошатся кристаллы и долетают до сердца песчинками. Так много было хорошего...
Начинается снегопад. Возле шоссе сидят четверо мужчин в шубах. Их спины прислонены к витрине продуктового магазина. В здании уже темно, но даже сквозь темноту видны пустые прилавки, украшенные лентами и новогодними фигурками из картона. Мужчины сидят прямо на земле, подложив под себя какую-то ветошь. У одного из них из кармана торчит бутылка. Он время от времени вынимает её и наливает каждому из присутствующих прозрачную жидкость. Запотевшее горлышко соприкасается с белым пластиком одноразовых стаканчиков. Пластик соприкасается с бордовой мякотью обветренных губ. Вот уже содержимое на исходе. Мужчина кидает пустую бутылку на проезжую часть. В этот момент я закрываю глаза и молюсь. Молюсь о том, чтобы бутылка попала под колёса случайной машины и лопнула. О том, чтобы осколки вонзились в покрышку, а водитель потерял контроль. Молюсь о спасении душ, о всех несчастных, кому "повезло" оказаться в этом городе.
Кратчайший путь от твоего тёплого тела к холодной свалке. Путь, который я прошёл, чтобы остаться ни с чем, поперхнуться своими заблуждениями и расписаться в собственной никч;мности. Я проглотил ключ от двери, через которую покидают круг перерождений. На автобусной остановки сидит девушка и глотает белые таблетки. Я сажусь рядом и молчу. Скоро выяснится, что у неё белая рвота, белые стенки желудка и такая же белая душа. Я целую её ледяные губы. Мы держимся за руки. Последние полчаса у неё нет пульса. Я целую её снова и знаю: это самые медленные дни, которые мне послал Господь.
Когда небо почернело, а вдалеке послышалась сирена полицейской машины, я оставил тело на остановке и пошёл дальше. Прорываюсь сквозь снежные вихри, обхожу деревья. Их ветви - крылья летучих мышей, они всё время стремятся оторваться от стволов и раствориться в далёких облаках.
Почему именинникам не принято желать смерти? На покосившейся скамейке сидят дедушка с внуком. У последнего в руках аккуратный тортик с шестью свечами. Мальчик силится задуть их все, но у него не выходит даже с третьего раза. Его лёгкие поднимают волны кашля, а изо рта летят, приземляясь на шоколадные коржи, кровавые брызги и слюна. Две оставшиеся горящие свечки гаснут из-за ветра. Дедушка наклоняется к внуку и тихо спрашивает: "Ну-у... И что же ты загадал, малыш?" Ребёнок молчит. Дедушка повторяет свой вопрос, но ответа по-прежнему нет.
Кто дарует нам любовь? Не те ли, кого мы так ненавидим? И не пропорционально ли количество получаемой нами любви тому количеству ненависти, миазмы которой мы поселяем внутри наших близких? И не делаем ли мы одолжения людям, когда отказываясь презирать и опл;вывать их, выбираем холодно и чинно ненавидеть их? Кто знает.
На моём пути наконец брезжит свет. Я иду дальше. Все опьяненные наркотиками улицы, все раздетые догола скверы и захваченные суицидентами парки, все брезгливые старики и гноящаяся молод;жь собираются в одной точке, из которой льётся река нежного, голубоватого света. Что-то необъятное, ярко-синее, словно телеэкран, виднеется на горизонте. Оно источает одновременно запах погибели и каких-то непознанных наслаждений. Я перехожу с шага на бег. Первое, что я замечаю - огромные уши и длинные бивни. Затем - закрытые глаза и разинутый рот. Это же слон! Труп синего слона, распластанный прямо посреди центральной площади. Около него сидят калеки, поджимая обрубки ног и согреваясь горячим чаем, пакетики с которым они, видимо, получили от сердобольных прохожих. Тут же лежат полностью голые дамы, облизывающие свои пальцы. Где-то неподалёку припаркована машина скорой помощи. Сотрудники в униформе окружили тело слона. На горизонте появляются священнослужители, поспешно переодевающиеся в гражданскую одежду. Они также бегут к трупу. Из-за поворота выглядывают многодетные мамы и ведут к слону своих детей. У половины пришедших сюда руки, забрызганные кровью, сжимают вилки. Я обхожу тело слона вокруг и вижу в его правом боку зияющую дыру. Из неё торчат обломки р;бер, кое-как подпиливаемые рабочими. Трое парней в оранжевых костюмах орудуют болгарками и бензопилами. Толпа жадно втыкает вилки в плоть, а некоторые проголодавшиеся вгрызаются в животное зубами. Какой-то господин в дорогом пальто, по всей видимости, притащил из дома мясорубку. Он бросает в неё ломти мяса, на выходе получая ярко-малиновый фарш. Действительно, эта слоновья плоть выглядит уж очень необычно: снаружи синяя, с едва уловимым фиолетовым отливом, а внутри - малиновая. Ближе к внутренностям она приобретает цвет фуксии. Крови в туше почти не осталось: её выкачали нуждающиеся и сейчас везут домой в бидонах, нагрузив ими старенькие магазинные тележки. В нескольких метрах от меня вспыхивает драка: один бездомный пытается вырвать у другого изо рта кусок мяса. Его оппонент отчаянно сопротивляется и трясёт головой. Сальные волосы липнут к малиновой плоти, будто бы делая её частью этого мира, ставя на неё незримое клеймо, которое уже ничем не сотр;тся.
Что значит быть чистым? Возможно, избежать прикосновений. Мне становится тяжело стоять и я сажусь на корточки. Усталый, но довольный, я созерцаю большой пир. Небо постепенно избавляется от ночной черноты, словно скидывает с себя покрывало кошмаров. Я могу прочесть его лёгкое и доброе пробуждение по тысячам рассветных зв;зд. Прозрачная Венера плачет хрустальными слезами, и они падают в дыру, проделанную в слоновьем боку. Мясорубка богача выходит из строя. Тогда сл;зы Венеры становятся всё крупнее и холоднее. Она кривит губы и кладёт руки на дрожащее лицо. Дождь из сл;з заполняет сначала тушу слона. Когда сосуд выходит из берегов, литры розовой жидкости захл;стывают тротуары. Кусочки мяса и блестящие брызги покрывают стены домов. Затем субстанция начинается подниматься чуть выше первых этажей. В промокшей одежде, убитый холодом и близостью мечты, я врываюсь в ближайшее здание и бегу по лестнице, не обращая внимания на крики охраны. Рыдающая Венера зовёт меня к себе и приглашает присоединиться уже к её пиру. Забравшись на последний этаж, я кулаками выбиваю оконное стекло. На моих руках лишь моя собственная кровь. Город по горло в слезах. В их потоках исчезает даже слоновья туша, и десятки испуганных людей барахтаются в водоворотах подобно насекомым. Мне удаётся широко улыбнуться. Свет и тепло окутывают меня со всех сторон, прорезаются в груди и оседают в ногах. В моих венах больше нет страха. Когда уровень "воды" достигает пятого этажа, подо мной появляется макушка одного из горожан. Он цепляется за карниз здания и кричит о помощи. Он кричит и тряс;тся, извивается и стонет. Когда мы встречаемся взглядами, я достаю из руки кусочек стекла и широко высовываю язык. Разрезав язык наполовину, я набираю полный рот горячей крови и выпл;вываю мужчине в лицо.
Венера спускается с небес и берёт моё тело на руки. Мы смеёмся как дети, и её круглое милое лицо наконец перестаёт источать плач.
Она будет со мной всегда.