Соитие ко дню Пустоты. проза

Серая форточка кишит чёрными шрамами. За стеклом ненастье, ветер гонит по тропинкам кусочки пал;ной кожи. Пока я мыл посуду, успело стемнеть.
Тяжкие отхода, тяжкий запах надвигающейся дофаминовой ямы. Запах скольжения лазера по моему телу. Пальцы избранниц как крохотные ракетные установки. Пенящееся жидкое мыло стирает память.
Там, где было тепло, однажды зародится ненависть. Мне нужно будет впустить сомнение внутрь, хотя бы на миг, и ненависть поглотит континенты. Я вижу отряды штурмовиков, надвигающихся извне. Моя голова - лифт, которым не пользуются. И когда-нибудь из его дверей вырвется штурмовик, чтобы перерезать глотки ничего не подозревающих горожан. Штык, бороздящий плоть. Серая форточка, изрыгающая шрамы. За ней плывут люди, одержимые дн;м Пустоты, они плывут прямо в похотливые лапы весёлых торговцев, чтобы начать очередной "чемпионат обездоленных". Суть данной "игры" проста: продавец изо всех сил старается предложить вам наиболее убогий товар по достаточно скромной цене, а вы, в свою очередь, стараетесь найти наиболее тошнотворную продукцию. В конечном итоге, это встречное движение покупателей и продавцов порождает самые невероятные чудеса маркетинга. Как-то раз мне довелось купить банку тушенки, содержимое которой практически полностью состояло из бежевой жижи, комочков жира и обломков лавровых листьев.
Я старался уйти от тех, кто засел в моём теле. Напрасно. Они толкали меня вглубь торговых рядов, чтобы отравить. Когда моя безвольная фигура доплыла до отдела с бытовой химией, я вовремя остановился. Отвл;к аптечный пункт, обещавший рецептурные препараты с хорошей скидкой.
Большинство светлых побуждений, на самом деле, происходят из самых низменных и, как принято считать, постыдных желаний "благодетелей". Эти желания разъедают их изнутри, как зловонные выделения разъедают гробовые крышки. То, что выходит наружу - попытка примирить желаемое и дозволенное. От букета цветов до букета заболеваний. От мимолётных встреч в транспорте и взоров, полных надежды до минирования станций метрополитена и сожжённых дотла роговиц.
Я смотрю на своих нерождённых детей привычным состарившимся взглядом. Моё семя прославляет день Пустоты. Свёртывания белка, канализационные трубы. Я стал жирной точкой в своём роду. Мухой, которая преисполнила варенье токсинами, змеем, который выбрался из бутылки и вцепился в трясущуюся ладонь пьянчуги. Я оставляю на теле планеты дивные в своей вульгарности засосы. И они цветут, в конце концов превращаясь в серые форточки, что блюют шрамами.
Умение доверять - это то, что приведёт вас в тюрьму, в психбольницу, а может быть, и в морг. Наркотизированная речь приводит меня к незнакомцам. Я готов обнять каждого, кому от этого станет хоть немного легче. И я знаю что мне прид;тся променять на чужую радость. Я буду платить кровью, до тех пор, пока все счета и бланки не потеряют свою белизну и не станут похожи на багровую скользкую кашицу.
Выстрелы как побочка от поцелуев. Жизнь как побочка от оргазма.
Распластанные по стеклу москиты заслоняют крылышками непроглядную хворь неба, запирая меня в размытом пространстве, запечатывая меня в склепе из фанеры и гипсокартона.
Если хорошенько подумать, то всякий новый опыт играет скальпелем на струнах вашей души. Попробовав один раз, ты никогда не вернёшься обратно. И где-то на небесах сидит добрый старик, качающий головой и вписывающий в свою тетрадь новую строку. "Этот мужчина уже продал все свои органы за амфетамин. Этот мужчина заполнил святые граали трамадолом." Вот, что Бог думает обо мне. Вот, что он скажет мне, когда я сяду с ним на одно облако.
Из моего рта выходит облако пара. Отопление отключили. Самое время вспомнить вкусы дал;ких и безвозвратно ушедших дней. Детский сад на вкус как мальчишеская уретра, а школа - как отсыревшая туалетная бумага. Институт похож на больницу, а от работы веет п;том и деревянными досками, сквозь которые не разобрать: был ты на самом деле или тебя не было здесь никогда.
От нечего делать я одеваюсь и выхожу на улицу. Улица со вкусом галоперидола и дрянного напитка в таре из-под "Мартини". Нейролептический кошмар развеивает мифы о планах и надеждах. Трудно поверить, что пару лет назад я был ещё ребёнком, который умирал от угнетения центральной нервной системы. Наши бабушки умирали от столбняка, л;жа в грязном хлеву и перебирая в голове все известные человечеству молитвы. Мы умираем от гипоксии, изгадив подъезд следами своих вскрытых запястий. Каждому - своё. Преемственность поколений - это необразованность проституток и растущие цены на консервы. Это алкогольный палимпсест, выросший до размеров деменции. Всё, что вы можете подарить своим близким - это боль непонимания, которая не знает границ и пределов.
Дряхлые тела в неминуемой агонии. Если бы я был домом, то во мне бы никто не жил.
Раздраж;нные стенки желудка отторгают привычную пищу. Когда вы найдете этот текст, я, возможно, уже попаду в Рай.
Ноги ведут меня в районный психдиспансер. На бирюзовых стенах выцарапаны проклятия. Проклятия для обнищавших духом. Рядом сидит женщина с выпученными глазами и разжатыми губами. По её языку стекает слюна и капает ей на свитер. В её левой руке зажата надкусанная булочка, а в правой - шариковая ручка. По пути домой я решаю свернуть с дороги и сесть в случайный автобус. Благо, он сейчас совсем пустой. Вот он везёт меня в центр, а вот я замечаю, что как-то рефлекторно перестал дышать. При виде идеальных, ровных зданий и цветастых вывесок, я просто перестал дышать. В этот момент мне хочется одного: забрать себя прочь из этого автобуса. Я прикладываю усилия чтобы заснуть. Я всю жизнь прикладываю усилия, чтобы заснуть и не проснуться.
Касания пушистых зв;зд будят меня, я открываю глаза в депо. Спросонья вываливаюсь из транспорта. Посреди темноты я человек-ректальный-пролапс, отчаянно ищущий выход из своего мясного концлагеря. Навстречу мне тащится свора бездомных собак, возглавляемая соломенных псом. Видимо, эта игрушка работает на батарейках, и ей пока хватает заряда для того, чтобы вести за собой стаю. Скоро начнётся дождь и механизм прикажет долго жить. Сокрушительный дождь из метеоритов. Я чувствую, что сегодняшняя ночь не закончится. Она потянет за собой непроглядный ****ец всему живому.  И прохожие неловко улыбнутся мне на день Пустоты. Пока он не настал, они продолжат нянчиться с пакетами, набитыми провизией и провожать любимых на очередную войну. Впрочем, там, где не было войны, не было и жизни как таковой.
В ушах стынет вой полицейской сирены. Звуковые волны садизма преследуют насекомоподобных людей. Падите на колени и умоляйте госпожу Судьбу не делать этого. Не вышибать вам мозги здесь и сейчас. Умоляйте на коленях до тех пор, пока не почувствуете, как что-то исчезло. Плечи стали мягкими, а кости - хрупкими. Так поднимается на сцену Сломленность, и я держу её под руку. Нас окружают худющие чёрные ребятишки. Целые мириады чёрных детей с глазами без зрачков. Они гладят вздутые животы и зовут меня. Их непропорционально большие головы образуют солярные знаки, паря среди туч, размокая от влаги и зажмуриваясь от похолодания. Их спины выгибаются и реют на ветру, плоские как флаги, с выпирающими многоугольниками позвонков.
Женщины шагают по планете, держа в груди дыхание Дьявола. Мужчины стараются не дышать, прячут свои гниющие носы в переулках, захваченных голубями. Испачканные в лужах, полных бензина, перья птиц блестят на свету и отражают наши лица. Мы пережили провал, мы застыли в ожидании женщины, что должна появиться с минуты на минуту. Дьявол получает доступ к моему телу, он не терпит возражений. Он использует мои раздробленные суставы и хрящи вместо нюхательного табака. Я - сатанинская падаль в ожидании урагана, который унесёт меня прочь.
Вслушиваясь в гуление богов суицида, я лениво пробую сохранять рассудок. Всем сердцем ненавидя движение, я куда-то перемещаюсь в рамках своего жилища. Страшно касаться ногами линолеума, страшно видеть перед собой что-то, помимо занавесок. Моя рука поднимается вверх и я ощущаю её неподъ;мной, неуместной. Рука падает на одеяло, внутри матраса гудят пружины. С форточки срываются чёрные шрамы, медленно летят по уставшей комнате. Они обклеивают мне щ;ки, б;дра, грудь. Прижимаются вплотную. В тех местах, где они осели на моей оболочке, кожа темнеет и начинает рассыпаться. Как пострадавший от пожара, я хожу взад-вперед по комнате и роняю на пыльный коврик маленькие угольки, крупицы пепла и сажи.
Рассуждения о целомудрии всегда наводят на мысли о фригидности. Рассуждения о чистоте тонут в выделениях. Кружка белого кваса, выпитая за здоровье парализованных пенсионеров, скрасила мой день. Главное, что стоит запомнить молодым - ничто не будет так же, как раньше. Вы можете прятаться в иссохших озёрах и реках, но прошлое обнаружит вас и заставит пожалеть о каждой секунде, проживаемой в настоящем. О каждой секунде, что предстоит прожить.
Глубокое омерзение тянется от губ к губам тонкой слюнявой ниточкой и виснет в воздухе. Я собираю мозаику из кусков разбитого асфальта, водосточных труб, руин своего убогого городка, обломков мусорных баков и витрин, превращ;нных в труху. Симпатичные девушки, смотрящие на меня так уверенно и так глупо... Симпатичные открытки, где буквы пляшут незамысловатые танцы в обрамлении воздушных шаров. Всё симпатичное требует определ;нной доли снисхождения, умения наступить себе на горло и подавить стремление к красоте. С самой же красотой дела обстоят по-другому. Она требует смерти. Здесь и сейчас! Не имеет значения, что конкретно погибнет - нейронные связи, ожидания, ваши друзья или целая эпоха.
Экзерсисы в принятии неизбежного как перекус перед днём Пустоты. Я перекусываю телефонный кабель. Меня никто не найдёт. Моя сгорбленная фигура пойдет на начинку для осетинских пирогов в придорожной закусочной. Я уже слышу шаги незнакомых мне мужчин. Их, скорее всего, трое, а может, четверо. У кого-то звенят золотые зубы, у кого-то на поясе висит нож и легонько бь;тся о штаны, пропахшие уксусом и соленьями. Ещё немного и дверь в квартиру будет выбита. Дверная цепочка разлетится на куски. Несколько незнакомцев застанут меня в постели. Проткнут мой живот и начнут выуживать кишечник наружу. Наматывание мягких тканей на кулаки, совокупление со сталью, купля-продажа. Завтра здесь будет тихо и темно, так же как и дн;м ранее.
Пока мы существуем, нам дозволено ровно столько, сколько требует отчаяние перед тем, как стать нам самым верным спутником.
Осенняя пора принуждает меня к исполнению супружеского долга. Всецело отдаваясь остывающим водам и сырым деревьям, я наконец забываю о себе. Это может занять. Ненадолго.
Больше не хватает сил обращать внимание на насекомых, что ползают повсюду и оставляют за собой заразные следы.
"Мы не подходим друг другу" - именно так должно завершаться свидание благоразумных людей. И именно так завершилось моё краткосрочное свидание с Жизнью.
Становление личностью через простату. Просветление, добытое в коридорах онкологического центра. Социализация сквозь экзему размером с Бога. Болезнь - это то, что позволяет душе удержаться в пределах тела.  Это ничего не значит. Моё тело закончило свой путь.
Кем вы хотели стать в детстве? Уверен, мы хотели одного и того же. Переродиться в купюры, забить кошельки. Где мы теперь? Нами протирают пол, в нас сливают экскременты, нами усыпляют бродячих собак, нас пускают по венам и нами травятся на производствах. История человечества - сказка о протухшей поросячьей тушке, что питалась своими поросятами и использовала сало вместо смазки, поскольку у неё не хватало ресурсов. Самое славное в таких сказках - то, что страницы, на которых они напечатаны, имеют количество. И последняя страница даст нам всем отдохнуть. У всего есть конец. И это, видно, единственная мысль, ради которой стоит продолжать. Продолжать делать то, что воистину ужасно. Потому что вскоре я проснусь и обнаружу, что стало нестерпимо легко. Уютно и тихо. И вы не сможете скрыть смеха и ликования. Я буду светел как кортизоловые консервы. Как мигалка скорой помощи, готовая осчастливить весь мир. Как соитие с рыбьей головой, приуроченное к блестящему, непоправимому чуду. Ко дню Пустоты.