Вкус вечности. Петля времени

Книга вторая.

Глава 4: Паштет для королевских догов.

В Пале-Кардиналь наступили мрачные, беспросветные времена. Пока израненный трёхсотлетними штормами галеон «Золотая Пчела» блуждал в неведомых океанских дымках нового тысячелетия, в Париже семнадцатого века пушистый Протектор Франции медленно сходил со ума от неизвестности. Сведений от Шевалье Жана-Батиста де Финиккура, графа де Помпон, и проницательной Долорес не было уже несколько недель. Леденящая кровь тишина, повисшая над Ла-Маншем, превратила двенадцатикилограммового мейн-куна Шармана Жана дю Плутси де Мейн-Кун в сущее стихийное бедствие.  Свою любовную безысходность и уязвленную гордость, годами питаемую страстью к недосягаемой кастильской музе, кот-министр с истинно монаршим размахом вымещал на королевской службе. Придворные, секретари и просители Пале-Кардиналь замирали от ужаса, едва багряный шёлк мантии Плутси показывался в коридорах. Трибунал великого кота стал абсолютно беспощадным, а государственная канцелярия Ришелье работала в режиме строжайшего саботажа. Теперь, чтобы указать Его Высокопреосвященству, что тот или иной проситель или маркиз неугоден, коту не нужно было шипеть. Когда кардинал Ришелье принимал очередного визитера, Плутси, восседавший на его коленях, просто демонстративно поднимался, презрительно поворачивался к человеку спиной и покидал кабинет. Для Ришелье это был безошибочный знак: аудиенция окончена, человек в опале.  Если же какому-нибудь хитрому барону удавалось просунуть на подпись Его Высокопреосвященству ложный документ или фальшивый донос, Плутси неторопливо шествовал по дубовому столу и как бы случайно, одним ленивым, но сокрушительным взмахом своего исполинского хвоста смахивал бумагу на пол, прямо в пылающий зев камина. Горе-проситель бледнел, понимая, что его карьера только что сгорела дотла. Но апогея свой скрытый гнев Плутси достиг на пышном балу в Люксембургском дворце. Не в силах выносить созерцание танцующих пар, напоминавших ему об ускользнувшей донне Сапфире, кот бесшумно скользил между шелками и бархатом гостей, подобно багровой грозовой туче. Когда мимо проплывал один из чванливых вельмож, близкий друг ненавистного дона Мурчелло, Плутси на мгновение замерал. Один короткий, неуловимый взмах лапы, легкое движение острейшего когтя — и на белоснежном, баснословно дорогом шелковом чулке вельможи ползла уродливая, кричащая стрелка. Позор и скандал в самом разгаре менуэта были обеспечены: дворянин краснел до корней волос и спешил ретироваться под едкие шепотки фрейлин, а Протектор лишь холодно дёргал усом, продолжая преследовать тени прошлого. Пока великий кот Франции вершил свои пушистые суды в Люксембургском дворце, за пределами Парижа разворачивалась безумная, яростная гонка. По горячим следам ускользнувшей «Золотой Пчелы» мчался маленький, юркий и невероятно тщеславный рыжий шпиц Финик — Шевалье Жан-Батист де Финиккур, граф де Помпон, личная охрана капитана де Тревиля и начальник боевых псов. Визгливо тявкая и отдавая приказы на скаку, он гнал вперёд свою элитную гвардию — исполинских, грозных королевских догов, чьи тяжёлые лапы выбивали искры из мостовой. Начальник боевых псов рвал и метал, боясь провалить деликатное поручение Протектора и навсегда остаться на позорной монастырской овсянке. Однако  проницательность и природная изворотливость Долорес оказались быстрее королевской гвардии. Бесшумно скользя между тенями портовых переулков, Долорес не нуждалась в грохоте догов. Она доверяла лишь слухам, шёпоту матросов и тайным знакам. Её разноцветные глаза мерцали в полумраке узких улочек, когда она, опережая ищеек де Тревиля на добрый час, первой переступила порог покосившейся хижины на окраине порта. Здесь, в клубах дурманящего дыма, обитала знаменитая парижская провидица, знавшая тайны прошлого и будущего. Именно к ней, в надежде разгадать загадку исчезновения «Золотой Пчелы», так отчаянно стремился Шевалье Жан-Батист де Финиккур, граф де Помпон. Но когда тяжёлые доги с грохотом выбили хлипкую дверь, а тщеславный шпиц, гордо задрав огненный хвост, влетел в комнату, его ждало сокрушительное потрясение. Из бархатной тени у ног гадалки, изящно покачивая хвостом с лиловым бантом, вышла Долорес. В её лапках покоился веер из петушиных перьев, а на мордочке играла торжествующая, вкрадчивая улыбка. Она уже знала всё. Рыжий шпиц Финик замер, его гордый хвост негодующе задрожал, а лапа инстинктивно легла на эфес крошечной шпаги. Грозные королевские доги за его спиной, свирепо рыча, заполнили собой всё пространство хижины, заставив старую гадалку испуганно забиться за свои хрустальные шары.— Мадам Долорес! — тявкнул Шевалье Жан-Батист де Финиккур, граф де Помпон, стараясь придать своему голосу максимальный гвардейский баритон. — Вмешательство в дела королевской канцелярии — это государственная измена!  Если вы немедленно не откроете мне, что нашептала вам эта старая колдунья, я буду вынужден применить крайние меры! Долорес лишь изящно обмахивалась веером из петушиных перьев, её разноцветные глаза мерцали насмешкой.— И какие же, шевалье? — вкрадчиво поинтересовалась она. — Натравите на меня этих благородных телят?— Хуже, сударыня! — Финик сделал грозный шаг вперёд, его уши воинственно выпрямились. — Я лично доложу гениальному Протектору Плутси, что именно вы путаете нити его великого сыска!  Я конфискую всю вашу пармскую ветчину и лучшие венецианские коврики в пользу боевых псов де Тревиля! Более того, сударыня... — шпиц сурово прищурился, — если вы скроете след донны Сапфиры, я прикажу моим догам заблокировать все входы и выходы в Пале-Кардиналь для кошачьего племени, и вы больше не получите ни единой капли дворцовых сливок!  Вы и ваш министр останетесь на монастырской овсянке вместе со мной! Вы этого хотите, Долорес?! Поздней ночью в пышном номере старинного портового постоялого двора, в мягком и зыбком свете ночных канделябров, удушливая портовая атмосфера сменилась изысканным затишьем. Обиды были временно забыты. Шевалье Жан-Батист де Финиккур, граф де Помпон, устало опустился на бархатную подушку, его доги дремали у дверей, а Долорес, плавно прохаживаясь мимо мерцающих свечей, наконец решила открыть ему карты. Полночь дышала тайной, и интриганка понимала: масштаб катастрофы слишком велик, чтобы скрывать его от начальника боевых псов.— Проблема гораздо сложнее, шевалье, чем кажется вашему прямолинейному гвардейскому уму, — тихо произнесла Долорес, и её разноцветные глаза блеснули в полумраке. — Провидица открыла мне то, что заставит похолодеть самого Протектора Плутси. «Золотая Пчела» не просто ушла от погони в заморские страны. Она провалилась в бездну времён. И ответ на то, какая неведомая сила увлекла донну Сапфиру сквозь века, знает лишь один человек во Франции. Тот, кто не раз пытался погубить гениального кардинала Ришелье, возглавляя самые тёмные заговоры, а затем приползал на коленях, вымаливая у Его Высокопреосвященства прощение.  Гастон Орлеанский. Родной брат короля.— И что же это за сила? Что это за артефакт, мадам?! — едва ли не подпрыгнув на бархатной подушке и дрожа от нетерпения, воскликнул Финик, в порыве чувств распушив веером свой великолепный огненный хвост. Долорес продолжила, и её голос упал до едва различимого, таинственного шёпота, заставив пламя канделябров испуганно дрогнуть:— Это какао-боб, шевалье.  Вернее, их два. Два священных какао-боба, из первой партии Нового Света.  Легенды гласят, что они были освящены самим богом ацтекских племён, сошедшим на землю как раз в том месте, где выросло первое в истории шоколадное дерево. Древние жрецы берегли их как зеницу ока, но первые испанские охотники за сокровищами похитили реликвию, разлучив божественных близнецов. Первый боб был тайно вправлен в навигационный компас на галеоне «Золотая Пчела». Его использовал самый первый бессмертный, когда-то вкусивший горький шоколад. Много лет назад этот первый бессмертный бесследно пропал, растворившись во времени, а сам корабль долгое время стоял заброшенным и проклятым в порту, пока его не приобрёл дон Мурчелло. Этот компас и увлёк его вместе с донной Сапфирой в бездну неизвестности.  Шпиц сглотнул, его огненный хвост нервно прижался к подушке.— А... а где же второй боб, мадам Долорес?— А второй, шевалье, проделал ещё более извилистый путь, — Долорес горько улыбнулась, прижав уши. — Сначала он был подарен испанскому королю как символ вечной власти. Затем, в качестве тайного приданого, его хранила у себя королева Анна Австрийская. В минуту слабости она подарила этот бесценный артефакт Гастону Орлеанскому, а этот ветреный и безрассудный брат короля... подарил его ещё кому-то...  Если мы найдём этот второй боб, мы сможем открыть ту же дверь и вернуть Сапфиру. Гастон знает, у кого сейчас реликвия. Финик в ужасе подскочил, его ухоженная шерсть встала дыбом, а огненный хвост задрожал от осознания масштаба катастрофы.— Но, Долорес! — воскликнул Шевалье Жан-Батист де Финиккур, граф де Помпон, испуганно оглядываясь на спящих догов. — Кто же из нас пойдёт к Гастону на поклон?  Брат короля капризен, как девица, и коварен, как змея! Долорес плавно закрыла свой веер из петушиных перьев и посмотрела на шпица долгим, леденящим взглядом своих разноцветных глаз.— Идти должен будет сам... наш великий кот, — тихо, но раздельно произнесла плутовка.— Протектор?! — Финик едва не лишился чувств, его уши испуганно прижались к голове. — Но помилуйте, мадам! Гастон Орлеанский органически ненавидит кошачье племя! А из личного кота кардинала Ришелье он всегда прилюдно грозился сделать сочный паштет для своих королевских догов! Шарман Жан дю Плутси де Мейн-Кун никогда не переступит порог его дворца! Это верная гибель!Долорес меланхолично улыбнулась и отвернулась к окну, за которым шумел ночной город.— Что ж... Ему идти всё равно придётся, шевалье. Ради Сапфиры наш гордый мейн-кун пойдёт хоть в самое  пекло. Снаряжайте гонца в Пале-Кардиналь.  Великий кондитерский поход начинается.