Бродяга

Прилёг у речки на бетонных плитах,
не растворив и тени в грязных водах,
почти бродяга, девять раз подшитый,
уволенный с десятого завода. 

Горячка, или просто от тоски, 
мерещится ему то жизнь другая,
то в речке духи вяленой трески,
которой он сивуху заедает.

Теперь под силу лишь одна работа –
попробовать пожить хотя б маленько,
но чтобы снова полюбить кого-то,
храни от этого гипноз Довженко.

Но всё ж губами мёртво-сине-белыми
целуя отблески ночных светил 
бродяга шепчет: «Снова полюбил.
Ну что теперь я с этим сделаю?» 

И вот, когда он, без надежды встать,
взывает сердцем, будто к Богородице –
плевать, что кровь не ново рифмовать
с любовью, что из крови не выводится.

Плевать на то, что при создании тем,
по сложным эстетическим законам,
не в кайф искусству рифмоваться с тем,
чему оно является иконой.

Впиши ж, творец, на чистый лист любовь –
любовь бродяжью, что как грязь проста,
но свята, будто пролитая кровь
спасителя, не снятого с креста.

Создай искусство ль не искусство.
Хоть чистым стать ему и не грозит,
пусть будет простенькой иконой чувства
земного, выжившего и в грязи.