Дар лесной хозяйки

Заскрипела дверь старой избушки. Сели бабка с дедом у окна, чай из самовара пьют, остывший уже. Молчат. Тишину только ходики нарушают.
— Скучно мы так свой век доживаем, дед, — вздохнула бабка, глядя в кружку. — Дети-то наши по миру разбежались, кто куда. Ни письма от них, ни весточки. Будто одни на всём белом свете остались.
Дед крякнул, поднялся со скрипом старых суставов. Подал бабке руку.
— А пойдём-ка прогуляемся, старая. Кто знает, сколько нам ещё этих вечеров считать осталось? Последний день не спросит, когда нагрянуть.
Улыбнулись они друг другу половиной оставшихся зубов, подхватили друг друга под локоть и пошли прихрамывать в сторону леса. Шли медленно, вспоминая, какой звонкой и быстрой была их жизнь раньше.

Вдруг остановились. На влажной земле у старого пня виднелись крошечные следы.
— Лиса кралась, — уверенно сказал дед.
— Какая лиса! — всплеснула руками бабка. — То барсук малый!
Поворчали для порядка, да никто не угадал. И тут услышали плач — тоненький, жалобный, словно из-за кустов. Дед раздвинул орешник и ахнул. Сидит на мху маленький медвежонок, совсем один. Потерялся, бедолага, дрожит весь.
Посмотрели старики в его глаза-бусинки — такой тоской оттуда повеяло, что сердце зашлось. Не бросать же дитё звериное. Решили: пойдут маму искать. Обошли пол-леса, аукали до хрипоты — нет медведицы. Делать нечего, взяли грех на душу, понесли найденыша домой.

Пришли в избу. Бабка место ему у печи выделила, кашу гречневую наварила, миску поставила. Медвежонок сидит скромно, косолапые лапы сложил, смотрит то на ложку, то на стариков. Словно разрешения спрашивает.
— Да кушай ты, дурень лохматый, чего уставился? — добродушно буркнул дед. — Ешь, раз принесли.
Так и зажили они втроём. Два дня прошло. Медвежонок освоился, по избе топает, горшок с молоком едва не опрокинул. Старики к нему душой прикипели, даже ругаться на него сил не было.

На третий вечер стукнуло в дверь так, что стены ходуном заходили, а с полки чугунки посыпались. Открыла бабка калитку сеней, да так и замерла с ухватом в руках. Стоит на крыльце медведица-матушка. Огромная, шерсть мокрая от росы, а глаза умные, человечьи. У бабки душа в пятки ушла, колени подкосились, а потом присмотрелась — поняла, что зла в звере нет. Одна беда и тревога.
— Сейчас, подожди, красавица, — прошептала она. — Вынесем тебе твоего сына.
Выходит следом дед, бережно держит медвежонка на руках. Поставил его на землю. Мать шагнула вперёд, опустилась на все четыре лапы, ткнулась носом сыну в загривок. Тот ей в ответ урчит счастливо.

А потом случилось невиданное. Поднялась медведица на задние лапы, встряхнулась — и посыпалась с неё бурая шерсть клочьями, будто старый тулуп сбросила. Глядят старики, а перед ними женщина стоит. Простая, светловолосая, в сарафане льняном. А рядом с ней мальчишка лет пяти, тоже русый, испуганно выглядывает из-за её юбки.
— Спасибо вам, люди добрые, — говорит женщина низким, певучим голосом. — Заблудились мы. Я за малиной отошла, вернулась — нет сына. Искала, кричала, сама в зверя перекинулась, чтобы след взять, да вот вас встретила. За доброту вашу любую мечту исполню. Что хотите просите.
Переглянулись бабка с дедом. Пожали плечами, улыбаются растерянно.
— Нам, доченька, ничего уж не надо. Мы свою жизнь прожили, тихую. Всё нажитое с собой не заберёшь, а впереди только одно ждём — когда Он позовёт.
Покачала головой гостья.
— Эх вы, души светлые. Раз вы такие скромные, значит, сами себя наградить должны. Завтра утром проснётесь — всё у вас иначе будет. По-другому.
Попрощались они по-доброму и ушли в чащу, снова обернувшись медведями.

Легли старики спать, поворочались. Жалко им медвежонка стало, привыкли ведь. Посмеялись над собой: мать с дитём приютили, а привязались, как к родным. Уснули.

Просыпается утром бабушка. Солнышко в окошко бьёт, ярко так. Прошла она к рукомойнику, глянула в зеркало над ним — да так зубную щётку из рук и выронила. Звон о таз эхом по всей избе пошёл.
— Дед! — крикнула она севшим голосом. — Дед, иди сюда!
Примчался старик, протирая глаза.
— Чего стряслось? Пожар?
Подбежал к зеркалу и сам на месте застыл. Глазам своим не поверил. Коснулся пальцами лица, шеи… Морщины глубокие, что годами пахали кожу, разгладились. Седина исчезла, волосы потемнели. Кожа стала гладкой, без единой крапинки старости. Смотрит он на жену, а там вместо привычной сгорбленной старухи девчонка девятнадцатилетняя стоит, щёки румяные. Помолодели оба разом лет на шестьдесят.
Смотрят друг на друга, смеются беззвучно, счастливыми слезами умываются. Обнялись крепко-крепко, целуются, как в молодости на сеновале не целовались.
— Вот это подарок… — выдохнул дед. — Сама судьба нас с тобой второй раз свела.
— Значит, поживём ещё, старый! — засмеялась бабка, хватая платок. — Пойдём скорее в лес, пока солнце высоко! Ягод наберём, грибов! А вечером баньку истопим, попаримся всласть, а потом на речку сбегаем, на лодке порыбачим, как тогда, помнишь? Жизнь-то, дед, только начинается!