Дышала им

Дышала им... Сума сходила тихо,
Забыв про всё на этом на свету.
Любила так, что никакое лихо
Не развело бы верность и мечту.

Ждала звонка, улыбкой озаряясь,
Везде его встречала милый лик.
Когда грустил он, тихо преклоняясь,
Садилась рядом в самый трудный миг.

И душу всю, и сердце до остатка,
Как в омут синий, бросила к ногам.
В тот тихий вечер плакалось так сладко,
И поклялась верна быть небесам.

Прошли года... Дороги запылились,
И время крало девичью красу.
Мечты ее в уныньи надломились,
Слезой застыли утренней в лесу.

Ждала, ревнуя, с дальнего порога,
Склеит мгновенья — и разбивает вновь.
Была горька и замкнута дорога,
Но всё вела в безумную любовь.

А он — то злился, то сиял, как солнце,
То таял воском, то колол, как лед.
Она ж глядела в тусклое оконце,
Смиряясь с тем, что участь принесет.

Писал другим, гуляя по кабакам,
Забыв очаг, ложился к неродной.
И сам не ведал в умысле двояком,
Как стала дева для него чужой.

Она ждала, терпела все напасти,
Бросала мир ради его шагов.
И у икон молила бога страстно:
«Оставь его средь этих берегов!»

Звонки... Гудки... Снега ложатся немо,
Летят впустую строчки по ночам.
И в тишине разорванного неба
Звучит: «Постой, не уходи к чужим!»

Он написал в ответ ей тем же слогом,
Спустя недели, как она ушла...
«Забиться б в угол перед строгим богом!
Ты на чужих картинках расцвела...»

Стоит один, и злая горечь душит,
И слов хмельных никак не увязать.
«Прости меня, я не сожгу нам души,
Позволь, родная, мне с начала встать!»

И вспомнил всё: как плакала, просила,
Как у порога ждала допоздна.
Как безответно, до потери силы,
Его любила в мире лишь она.

Молила всех, в глухой забившись угол,
Слезами пьяными, как в осень листопад...
И он постиг сквозь ледяную вьюгу
Свою вину и свой кромешный ад.

Писал «Люблю!», метал в тоске кабацкой,
Искал следы, метался взад-вперед...
Она ж ответила с улыбкою дурацкой:
«Прости, мой милый. Наш растаял лед».