Двугорбый свет

Я сеял жемчуг в мутную водицу,
Где тина душу выела до дна.
Слова, что в небесах могли родиться,
Я отдавал — но там жила одна
Такая чернь, что свет в глазах мертвеет,
Им чистота — как дерзостный упрек.
А жемчуг мой в их грязной пелене тлеет,
Лежит на дне — ни прок, ни поперек.

Зачем я тратил утренние росы
На тех, кто превращает их в навоз?
Зачем дарил молитвенные плесы
Тому, кто миру лишь заразу нес?
О, горький дар! О, вечная потеря!
Когда алмаз бросаешь в сор и грязь,
То после сам в себя уже не веришь,
Над собственной душою надломясь.

А вот второе — жжет невыносимей,
Печет огнем в подкорке до костей:
Как я посмел, в безумстве одержимом,
Бросать свой яд в сияние очей?
Тем, кто носил меня на руках добрых,
Кто верил мне, как в самый светлый миг,
Я адских слов налил в хрустальных кубках —
И выпил сам свой же проклятый крик.

О, если бы я мог вернуть то время,
Когда язык, еще послушный мой,
Не знал еще, что на себя беремя
Взвалил, идя в тот бой и в этот бой.
О, если б можно было смыть те звуки
С их чистых душ, где я — как черный шрам!
Я зачеркнул бы все — и дни, и муки,
И сжег бы речь — чтоб не осталось там.

Теперь стою на пепелище слова,
Где слева — жаль, что чистым стал в грязи,
А справа — стыд, что грязного такого
Я дал тому, кто выше всей стези.
И нет ни смыть, ни взять назад обратно —
Ни жемчуг тот, ни этот страшный яд.
Лишь эхо вьется тенью необъятной,
Что словом не согреть, не сжечь подряд.

Так и живу разбитым на две части:
Одна — в грязи, где чистый свет зарыт,
Другая — в крике совестной напасти,
Где яд мой в светлой памяти горит.
И только ветер, вечный и бездомный,
Поет над обеими берегами рек:
«Будь проклят ты, язык наш вероломный,
Что чистотою осквернил навек».

И эхо вторит, стынет и хохочет,
Двугорбым зеркалом кривит во тьме:
«Один — бессмысленно растратил слов,
Другой — предал на самом дне, во зле».