Нить через игольное ушко

Закирья считал себя вольным поэтом,
Бунтарем, гением будущих лет.
Но мир оказался жестоким при этом,
Талант не принес ему звонких монет.
Он жил по вокзалам, писал эпиграммы
За крохи еды на салфетках цветных.
Менял города, свои руша программы,
Ступая по краю обрывов крутых.
Спутался с сектой дурманящих газов,
Теряя рассудок в дешевой тоске.
Среди наркоманов, воров и пролазов
Он строил свой замок на желтом песке.
Однажды зимой, потеряв рукавицы,
Он лег на скамью, ожидая конца.
Ему уже начали чудиться птицы
И голос зовущего в небо отца.
Но чья-то рука потрясла за плечо.
Старуха в потертом зеленом хиджабе
Сказала надтреснуто, словно мечом:
«Вставай, замерзать тебе попросту рано.
Ты весишь сейчас меньше пыли земной».
Закирья открыл воспаленные веки.
Она повела его узкой тропой
В заброшенный дом на окраине некий.
Там пахло полынью, сушеным листом
И чем-то густым, как расплавленный янтарь.
Старуха велела сидеть под окном,
Пока не отступит смертельная гарь
В его обезвоженном ломком скелете.
Семь дней она гладила спину ему,
Читая Коран на таинственном свете
Свечи, разгонявшей кромешную тьму.
Когда он очнулся, то понял внезапно:
Все рифмы, которыми раньше дышал,
Были лишь криком больного азарта,
А истинный дар до сих пор опоздал.
Он взял карандаш на восьмые сутки.
Рука выводила не бунт, не скандал.
Ложились на мятую карту-малютку
Слова, о которых никто не слыхал:
О том, как прощенье спускается свыше,
О том, как прекрасен обычный рассвет,
О том, как Всевышний несчастного слышит,
Когда у того больше выбора нет.
Старуха исчезла. Оставила миску
Проса и флягу с живою водой.
Закирья пошел по пути переписку
Своих же стихов совершать с добротой.
Он стал санитаром в приюте тяжелом,
Где люди кончали с собой от невзгод.
Он грел их сердца своим собственным словом,
Даря им надежду на будущий год.
Его настоящие строки теперь
Печатают в книгах большими тиражами.
Но он открывает закрытую дверь
Лишь тем, кто лежит под чужими гаражами.
Он знает: чтоб нить пролезала легко
В игольное ушко спасительной веры,
Ты должен спуститься на самое дно,
Отвергнув гордыни слепые химеры.
Ведь только сгоревший дотла человек
Способен увидеть незримое пламя,
Которое даст бесконечный разбег
Тому, кто взывает святыми словами.