Зажигали свечи мои сестрицы

Зажигали свечи мои сестрицы, запирали двери на семь крючков.
Мне велели в зеркало не креститься, не бояться шорохов и шагов.

За окном метели стелили пряжу, ветер выл, цепляясь за дымоход.
– Суженый мой, ряженый, облик явишь? Переступишь нынче ли мой порог?

Мы смеялись тихо, толкались боком: «Погляди, не князь ли там, не купец?».
Только свечи сделались вдруг короче, и застыл на стёклах морозный крест.

Потемнело зеркало, словно заводь, по нему кругами пошла вода.
И возник мужчина в рубахе алой – только та рубаха была бела.

Кровь стекала медленно по запястьям, по лицу, по вороту, по груди.
Он к ногам моим швырнул льняной саван:
– Что накликала? Погляди!

Сестрицы мои отшатнулись разом, кто-то свечку выронил на сундук.
Суженый улыбнулся страшно: и меня пробрал до костей испуг.

Что, не этого нынче ждала, девица? Поздно зеркало прятать да слёзы лить.
Всё, что было тебе суждено при жизни, ты сумела одной этой ночью сгубить.

– Не ходи за мною ни в лес, ни к речке, не зови подруг и не жги свечей.
Я войду без стука, остынет печка, и залают псы у твоих дверей.

Суженый твой, ряженый, весь из раны, весь из чёрной памяти и земли.
Ты сама меня пожелала, ладно? Так встречай, когда запоют петухи.

Я схватила зеркало, что было силы, оземь бросила: зазвенела мгла.
Сестрицы мои заметались с криком, будто в горницу смерть вошла.

Я бежала прочь, расшибая ноги, через сени к матушке на кровать:
– Матушка, родная, запри пороги! Не давай меня отыскать!

Мать вскочила, перекрестила,  укрывая меня от беды.
Гладила волосы, тихо шептала: «Это морок... пройдёт, подожди».

Мягкой ладонью стирала слёзы, будто смыть их хотела с лица.
И мне показалось на краткое время: отступила беда от крыльца.

Я глаза закрыла, дрожа всем телом, и сама поверила в страшный сон.
Будто всё привиделось между свечек, между тенью, зеркалом и огнём.

Только крик петухов расколол молчанье, псы сорвались на долгий лай.
И в избе, где всю ночь грела печка, вдруг по полу пополз январь.

Не скрипели тесовые двери, не будил никого осторожный стук.
Только хлад по плечам пробежался, когда кто-то коснулся рук.

От него потянуло сырою землею, прелым снегом и талой водой.
Он промолвил совсем негромко: «Я пришёл за своей судьбой».

Если в святки зажжёте свечи, если станете в зеркало звать,
Прошу вас, мои сестрицы, никого не впускайте опять.

Даже если скажу: «Отворите», даже если заплачу, моля,
Не впускайте меня на порог ваш. За порогом уже не я.