Мухлёр обиделся...

Жулик Мухлер*, вечно попадающий в нелепые ситуации, как-то раз забежал в пляжную раздевалку, чтобы спрятаться от разъярённого продавца мороженого — тот был уверен, что именно Мухлер стащил у него целый ящик эскимо. В панике Мухлер схватил первые попавшиеся вещи: чужую пляжную сумку, полосатую панаму… и ласты.

Он натянул их кое-как — один ласт на левую ногу, второй с трудом на правую, хотя они были ему велики размера на три. Ремешки пришлось затягивать до упора, а нос ласта всё равно хлопал по полу при каждом шаге. Выскочив из раздевалки, Мухлер рванул вдоль берега, но в ластах получалось не бежать, а неуклюже переваливаться, будто он только что вылез из воды и ещё не привык к суше. Прохожие оборачивались, кто-то смеялся, а Мухлер только бормотал: «Это не то, что вы думаете… я просто тренирую походку пингвина!»

Мухлер всегда считал себя великим покорителем опасностей — пусть даже опасности эти были странными, а подвиги — сомнительными. И вот однажды он услышал про злобных содонистов: мол, живут они на дальнем утёсе, шипят на всех прохожих и камнями кидаются. Мухлер тут же решил: «Пора навести порядок!»

Он собрал снаряжение: старый зонт (на случай дождя из камней), бутерброд с колбасой (для морального духа) и палку от швабры — в качестве грозного оружия. Нацепил ещё те самые чужие ласты — на всякий случай, вдруг придётся отступать по воде.

Путь к утёсу оказался нелёгким: ласты цеплялись за корни, зонт то и дело выворачивало ветром, а бутерброд пришлось отдать любопытной вороне. Но Мухлер не сдавался. Когда впереди показались содонисты — маленькие, лохматые, с сердитыми мордочками, — он гордо поднял швабропалку и крикнул:

— Я пришёл установить мир… или хотя бы выяснить, почему вы такие злые!

Содонисты переглянулись, пошептались, а потом самый крупный из них подошёл к Мухлеру и протянул ему… штопор.

— Держи, герой, — пробурчал он. — Ты единственный, кто не убежал. А штопор нам без надобности: мы вино не пьём, оно на нас дурно влияет. Пусть лучше у тебя будет. Может, пригодится, чтобы открывать тайны мироздания… или хотя бы бутылку лимонада.

Мухлер взял штопор, слегка опешив, но потом расплылся в улыбке. «Вот это награда так награда!» — подумал он. И отправился домой, уже не как покоритель, а как почётный гость содонистов — и с новым сокровищем в кармане.


Мухлер, воодушевлённый тем, что содонисты приняли его почти за своего, решил сделать широкий жест.

— Держите! — торжественно объявил он, стаскивая с ног ласты. — Пусть будут у вас. На случай, если вдруг понадобится срочно уплыть от бури или догнать улетающую шляпу!

Содонисты переглянулись, поводили носами, а потом дружно закивали: ласты им явно пришлись по душе. Мухлер ушёл с лёгким сердцем и со штопором в кармане, чувствуя себя настоящим благодетелем.

А через пару дней он вдруг спохватился: надо бы зайти к содонистам, поболтать, да и ласты, пожалуй, забрать — всё-таки в них так удобно было шаркать по пляжу, да и других у него не было.

Когда Мухлер добрался до утёса, содонисты встретили его радостно, угостили сушёными водорослями (от которых Мухлер вежливо отказался) и тут же притащили ласты.

— Вот! — гордо сказал главный содонист, протягивая их. — Мы их почистили, ремешки подлатали… Теперь они совсем хорошие!

Мухлер взял ласты, повертел в руках и вдруг похолодел. На внутренней стороне ремешка виднелась аккуратная надпись: «Собственность пляжного кафе № 3». И ещё — маленькая наклейка с номером.

Тут-то Мухлер и вспомнил: те самые ласты он тогда в панике схватил в раздевалке, и они вообще-то были не его. Он даже не задумывался об этом, пока не увидел метку.

— Э;э… — протянул Мухлер, чувствуя, как краснеют уши. — А знаете… может, вы их себе оставите? Насовсем. Правда. Это вообще не мои. Я их… позаимствовал. Ненадолго. Очень ненадолго.

Содонисты снова переглянулись. Потом главный хитро прищурился и сказал:

— Ладно. Раз не твои — пусть будут наши. Зато теперь у нас есть официальный трофей великого Мухлера. Будем показывать гостям и рассказывать легенду: будто ты в этих ластах переплыл бушующее море, чтобы нас спасти.

Мухлер только вздохнул, но в душе был рад. Пусть лучше будет красивая легенда, чем неловкое объяснение, как он перепутал чужие ласты со своими. И ушёл прочь, оставив содонистам их новый символ отваги, а себе — историю, которую можно рассказывать у костра, слегка приукрашивая.

Мухлер давно слышал про чингури — загадочное блюдо из столовой № 3, о котором все шептались, будто оно и сытное, и волшебное: кто его съест, тот целый день ничего не боится. Ну а Мухлер как раз хотел перестать бояться всего подряд — хотя бы до вечера.

Он ворвался в столовую, громко спросил: «Где мои чингури?!», сел, не снимая кепки, и принялся стучать ложкой по столу, требуя немедленного чуда. Повариха только вздохнула, а буфетчица покачала головой: «Да какой из тебя едок, ты даже компот расплескаешь!»

Но Мухлер не сдавался. Он так активно размахивал руками, доказывая, что достоин чингурей, что случайно смахнул со стойки стопку тарелок. Тарелки, к счастью, были пластиковые, но грохот получился внушительный. Тут уже не выдержал даже тихий посудомойщик — он встал, подошёл к Мухлеру, и вместе с суровым охранником они дружно, но без лишней злобы, выпроводили его наружу: один ухватил за шиворот, второй чуть-чуть помог снизу, чтобы ноги быстрее перебирали.

— Эй, полегче! — пискнул Мухлер, пролетая через порог.

Охранник хмыкнул:
— Не переживай. Приходи ещё. Только без трюков. И мы тебе чингури дадим — если вести себя будешь как человек, а не как ураган в кепке.

Буфетчица выглянула из окошка, прищурилась и добавила:
— И кепку сними, когда заходить будешь. Это правило.

Мухлер поправил кепку (всё-таки не снял — на всякий случай), потёр бок, куда его чуть поддели, и пробурчал:
— Ладно. Приду. Но в следующий раз я чингури не просто съем — я его прославлю! Напишу про него песню!

И ушёл, бормоча себе под нос первые строчки будущего хита: «О, чингури, ты — мой свет в окне".

Столовая № 3 у всех на районе звалась не иначе как «тошниловка»: запах там стоял такой, будто суп варили из старых ботинок, а котлеты лепили из того, что не доели вчера. Но Мухлер всё равно туда попёрся — ради этих самых чингурей, про которые ходили легенды.

Он ввалился, шумно отодвинул стул, сел, не снимая куртки, и гаркнул:
— Мне чингури! И побыстрее!

Повариха только фыркнула, буфетчица глянула так, будто он ей пол подмёл грязной подошвой. А Мухлер ещё и начал стучать ложкой по столу:
— Чего тянете? У меня жизнь короткая, есть хочется!

Тут он случайно задел локтем поднос — тарелки посыпались, суп растёкся по прилавку. В столовой на секунду стало тихо, а потом поднялся такой ор, что даже мухи у окна притихли.

— Да чтоб тебя! — рявкнул охранник, подскочив к Мухлеру. — Ты тут не в гостях, ты тут вообще лишний!

И не стал он церемониться: схватил Мухлера за шиворот, а посудомойщик, не отставая, подцепил чуть пониже, чтобы быстрее вылетело. И выставили его вдвоём через дверь, как мешок с мусором.

Мухлер только и успел пискнуть:
— Эй, полегче там…

Дверь за ним хлопнула. А из окошка буфетчица крикнула:
— Приходи ещё! Только не устраивай тут бедлам! И за чингурями приходи, если смелости хватит!

Мухлер поправил куртку, потёр бок, где его прихватили, и пробурчал себе под нос:
— Смелости… Да у меня её хоть отбавляй. Просто удача не на моей стороне.

Постоял, подумал, сплюнул в сторону и добавил:
— Но чингури я всё равно съем. Хоть из-под прилавка, хоть через окно. Это дело принципа.

Дверь за Мухлером хлопнула, и он уже хотел было буркнуть что-то про «не ваше дело», как из окошка буфетчицы снова донеслось:

— И не подавись этими чингурями, если когда-нибудь всё-таки достанешь!

Мухлер замер. Сжал кулаки, потом разжал. Хотел было крикнуть в ответ что-нибудь колкое, да только голос подвёл — вышло какое-то невнятное «пф-ф…».

Он поёжился, будто от сквозняка, и покосился на дверь столовой. Там, за мутным стеклом, буфетчица стояла, уперев руки в бока, и смотрела на него так, словно он не посетитель, а очередная непослушная кастрюля, которая опять сбежала с плиты.

— Да я и не собираюсь… — пробормотал Мухлер себе под нос, хотя никто уже не слышал. — Я вообще теперь к вам ни ногой.

Но тут живот предательски заурчал — громко, обидно, будто смеялся над его гордостью. Мухлер вздохнул, потёр живот и буркнул:

— Ладно, не к вам. А к кому? Где ещё чингури дают?

Он постоял ещё немного, поглядывая то на дверь, то на свои ботинки, будто они могли подсказать, куда идти. Потом развернулся и поплёлся прочь, бормоча:

— Не подавись… Как будто я какой-нибудь обжора. Да я просто… просто поесть хотел. По-человечески.

И хоть он и старался держаться гордо, спина у него всё равно чуть ссутулилась, а шаг стал тише — будто он сам себе не хотел признаваться, что ему обидно.

*Мухлер - на фене мошенник, плут, "крыса".*

"Крыса" на жаргоне - человек крадущий у своих.