Доминиум. Глава XIX

XIX

Хозяином помещения становился разрывающий тишину свист, далее крик перерожденного трансформировал рекреационную камеру в камеру пыток, визжащая игла всегда одинаково возвещала об уготовленном рождении метафорического мертвеца – эти сатанинские звуки издевались, а припадок так и не наступал вопреки ожиданиям. Лежа на боку и истошно рыдая, Мэт не знал, сколько времени его трясло от буравящей мысли, что прямо над ним стоит вытянутый по-солдатски помощник – бедолага-молчун, равнодушный раб, гнусная пародия на человеческую Жизнь, подобие того, кем отныне является Арций. Когда повелитель – к тому моменту передавший полномочия – отправится на Землю, синюю ленту Говарда сорвут и растворят в кислоте, чтобы от нее ничего не осталось. То же сделают и с красной лентой Эдварда. Правила восторжествуют, и, конечно же, никто не вспомнит об именах, которыми были удостоены два сервилида. А господина в красном не просто нет, он уже забыт всем Доминиумом. Всем – кроме Мэта Фостера. Как же возвращаться на Землю? Груз вины невыносим.

Та, кто так любит великолепие закатов – фантасмагорический уход за линию горизонта с неизменным пробуждением спустя ночь, сама явилась родным солнцем: целебные лучи волшебного образа Мелинды с легкостью принялись разламывать прискорбно-мрачные блоки. Обожаемые луны, лазурно-фиолетовые и мудрые, успокаивали и подбадривали, пока смертельная мгла переваривалась в побеждающем магическом сиянии и становилась ясностью мышления. Какую-то информацию стремились донести милейшие очертания и этим поддержать еще больше. Стандартный набор звуков, прерываемый долгими паузами, неизменно будоражил комнату, а сознание Мэта, покорившись всецело светлым контурам Мелинды, мягкой подвижности ее губ, нежности щек, старалось тем временем разобрать весточку, что передавалась при отсутствии ласкового голоса и имела значимость. Наконец, когда понимание пришло, Мэт, искренне поблагодарив и проводив добрыми мыслями возлюбленное лицо, открыл глаза и уставился вперед – в ослепительную белизну. Чарующее спасение навевало: «Ты не виноват в том, что случилось с Арцием». 

Наряду с умиротворением разума и облегчением всего тела явно почувствовались живительные для Мэта рассуждения, создавшие своей цепью надежную защиту от негатива. Они препровождали до взаправдашнего вывода, которым и являлось послание. Вроде бы совсем недавно Арций предсказал грядущие перемены, касающиеся Доминиума или самого господина в красном. Он впрямь что-то подозревал, знал. Да и как было не задумываться о таких переменах, если оранжевое небо Долины Менгиров пожиралось бирюзой словно неизлечимой заразой. Неужели эту природную аномалию Арций посчитал знаком и оттого подчинился уготованному? Просто позволил бирюзовому цвету избавиться от себя? Что в настоящий момент творится в ничейной локации? 

Мэт сосредоточился, намереваясь следить за рассуждениями, а не множить количество вопросов. Уже не имеет значения то, какие размышления могли возникнуть у Арция из-за патологического небесного процесса – скорее всего, необратимого. Важны лишь факты и высокая степень уверенности в них.

Все-таки бирюзовый умник допустил маленькую оплошность. За пределами Кубоса Ахатес обращался по поводу будущего вызова Арция в Главный сектор – это слышал Говард. Через его уши транслировались соответствующие сведения в Системный центр. Можно констатировать: все, что слышит в обычных условиях стандартный, неущербный сервилид, поступает в Системный центр автоматически. Итак, Говард стал губкой, благодаря которой слова Ахатеса просочились в информационный океан Левиафана. Их Арций точно заметил, хотя наверняка не понял, кто говорит, ведь тогда господин в бирюзовом еще не подключился к Системному центру и повелителя Левиафан не распознает. Но сообразить несложно: сказанное прозвучало в окрестностях Кубоса, а вдобавок всем уже было известно к тому времени об освобождении узника. Этот эпизод своим содержанием, однозначно, натолкнул Арция на мысль: в отношении него Ахатес задумал неладное. А что в Главном секторе самое скверное, как не превращение в сервилида.

У Мэта закрадывались не слишком существенные сомнения насчет абсолютной правильности отдельных положений, но он все равно твердо придерживался направляющей цепи. Настоящий Арций невидим для Системного центра – вот важнейшая деталь, что была упущена, основной нюанс, что позабылся. Про обман господина в красном другие Выращенные Младенцы не знали. Говард, посланный за жертвой, пошел к тому сервилиду, кого Системный центр считает Арцием. Увидев себе подобного, он все равно принял его за Арция, так как перст Левиафана указывает на то. Два сервилида должны были возвратиться вместе и, не осознавая комичности ситуации, расстроить план обыгранного Ахатеса. Здесь все кончилось бы – смешно и хитро. Но Говард привел настоящего господина в красном. Почему? 

Только одно объяснение – дело не в Говарде, а в Арции. Зная о потенциальной угрозе, он добровольно пришел к Говарду: либо по пути перехватил работника с синей лентой, либо на месте появился возле него. Как бы то ни было, маркировка Арция в какой-то момент оказалась снята с лже-Арция самим господином в красном, чтобы Говард различил истинного и с ним вернулся в Главный сектор.   

Никто из остальных Выращенных Младенцев не вмешался в происходившее в соседней рекреационной камере. Даже если и хотели, они не заступились. Ахатесу невыгодно создавать ограничения их действиям: спровоцированный конфликт убавит и без того переменчивое уважение к нему и, по его нескромному представлению, отрицательно скажется на авторитете будущего правителя. Это Арций, совсем не обезопасив себя, запретил им вмешиваться или сделал так, что члены братии, возможные защитники, просто не нашли способов ему помочь. Он сознательно отправился в мышеловку, по личному желанию очутился под иглой. Именно поэтому Мэт Фостер не виноват в том, что случилось с Арцием.

Возвращаясь к прочным конструкциям мыслей неоднократно, Мэт ощущал доверие, растущее при каждом повторении. Однако он помнил: в психологии есть такой трюк – чем дольше убеждаешь себя в чем-то, тем рьянее воспринимаешь это как правду. Но факты, выкладки, избавляющий от груза совести вывод – не плоды слепого самовнушения; они не врут, не заменяют реальность выдумкой, а составляют единственную и странную, объективную и сложную реальность. Почему Арций так поступил?! Господин в красном понял, что его призывы и идеи не будут реализованы в Доминиуме никогда. Глупо из-за этого мнить себя римлянином, которому надо броситься на меч! Нет, тут какая-то другая причина. И вряд ли когда-нибудь удастся ее разгадать. В те напряженные секунды перед падением Арций не выглядел расстроенным, обиженным, напуганным, рассерженным, он был самим собой, готовый что-то говорить. Возможно, он хотел объясниться с ходу? По всей вероятности – да. И касательно предупреждающей фразы: если бы удалось ее сформулировать до конца, выкликнуть, если бы Арций ее услышал, она вообще не возымела бы эффекта. Эта фраза – пустышка.
 
Безрассудное поведение господина в красном, не укладывающееся в уме несоответствие между его позитивными жизненными установками и настолько трагичным финалом-выбором, абсурдность ситуации вообще, воспоминания о собственном постыдном состоянии, чему Ахатес был свидетелем, и воцарившаяся тайна породили внутри Мэта озлобление. Оно усиливалось и дало толчок к возникновению в памяти разных известных реплик и частей реплик, теперь складывающихся в общее смысловое панно. «Вероятно, Дако следят за нашим разговором из своего тайного укрытия в Мире Трех Планет», – шипел Ойнос. «Дако сеют сомнения, чем проверяют и закаляют ваш разум», – увещал Отис. «В Доминиуме наступила эпоха иррационализма», – бравировал Ахатес. Утверждением об эпохе иррационализма объяснялось бы многое из увиденного за последнее время. «Я – вот то единственное и важное, что есть у тебя в этом мире», – горланил психопат. И снова: все помещение сотряслось от непривычных для него звуков, или только в голове прогрохотали ядовитые слова того, о ком всегда надо говорить во множественном числе? 

Мэт, собравшись с духом, повернулся на спину и увидел над собой отталкивающую физиономию сервилида. Миниатюрные пучки всеохватного свечения выразительно скользили по синей ленте работника.

– Мне нужно встать. Подними меня так, чтобы я принял вертикальное положение, – произнес внятно Мэт, пользуясь затишьем в камере. 

Когда помощь была оказана и подтвердилось, что все в порядке с движением ног и рук, повелитель окинул взглядом комнату и скомандовал Говарду:
– Доставь меня в Маяк – белую башню.

Угрюмый пленочный коридор, который открылся, как только повелитель с помощником очутились на широкой улице, обрамленной повернутыми к башням прожекторами, безальтернативно вынуждал думать о господине в красном. С одной стороны, Мэту было безумно жалко Арция; механизмы памяти то и дело возвращали его довольное молоденькое лицо, его преисполненные энтузиазма речи, учтивые манеры – на это шустрым появлением и срывом со щек отвечали новые слезы. Но, с другой стороны, Мэт злился все сильнее. Приняв неимоверно ужасное решение о конце своей долгой жизни, подлетая к проклятой рекреационной камере, Арций не удосужился поразмышлять о том, а что же творится с психикой дражайшего повелителя, на какое горе он, идя безропотно под иглу, обрекает человека, чьим другом так желал стать и так стремился оставаться. Как эгоистично он поступил! Хотя кто тут пеняет на чужой эгоизм. Тем не менее совершенно нет сомнений в добровольном выборе Арция – так же, как и нет сомнений, что никогда не наступит пора заглянуть за пределы мелькающих полиэтиленовых поворотов, за пресловутые мутные стены, защищающие от суровости реалий Доминиума.

В куполе Маяка Минакс дожидался один. Поднимаемый элеватором, Мэт сразу обратил внимание на встревоженного господина в желтом, не отводившего округленных глаз от черноты узоров. Чудодейственную плиту Минакс плотно прижимал к туловищу, будто бы надеялся столь простеньким способом немного обезопаситься, частично укрыться перед лицом чего-то агрессивного, что обитало в узорчатых гроздях. При виде повелителя, уже стоящего на теплом мягком покрытии, он встрепенулся, привел объект в нужное положение – обшарпанной плоскостью от себя – и пропищал нечто бессвязное в качестве приветствия. 

– Я здесь ради еще одной попытки.

Сказав это и не реагируя на странности господина, Мэт проследовал к двери, препятствующей выходу на балкон, встал к ней спиной, замер. Минакс, приглядываясь, не давал никаких указаний относительно расстояния, а только спросил полушепотом:
– Куда на сей раз окунетесь?

– В соревнования Аниты, на которых я был.

По дороге до Маяка – после всех раздумий об Арции – внезапно вспомнился тот зимний день. Бесконечный позор, огромный стыд, приступ сожалеющих слез – вот что одолело Мэта под влиянием эха из очень далекого прошлого, пока Говард контролировал скорость на виражах внутри коридора. Данное воспоминание подходит как нельзя кстати, потому что оно омерзительно из-за поведения Мэта Фостера: никто, имея сведения про такое, не назвал бы его лучшим из землян. 

Минакс бухтением затребовал пояснений, и повелитель, пряча взгляд, раскрыл суть:
– У меня есть сводная сестра, ее зовут Анита. Она младше меня, увлекается конным спортом. Мы общались мало – по паре раз в несколько лет, но она всегда была добра ко мне. Ей исполнилось семнадцать, я поздравил ее. Анита искренне обрадовалась моему звонку и пригласила на соревнования. К участию в них она обстоятельно готовилась. Я ответил согласием. В обозначенный день присутствовал там. Она упала с коня, вокруг нее столпились люди. Вместо того чтобы подбежать, помочь при необходимости хоть чем-нибудь, я взял и ушел оттуда, так как торопился, и весь день был просто в отвратительном настроении. Я незаслуженно наплевал на нее. Мне потом невзначай сообщили, что инцидент привел к травме. А с тех пор с Анитой мы не виделись и не разговаривали. Я раскаиваюсь...

Мэт, силясь найти еще слова, отвернулся и не заметил, как господин в желтом коротко кивнул.

– Головой не вертите, – забубнил Минакс. – Да. Приступим, пожалуй. Без лишних мыслей. Спокойно. Доверие волнообразным огням. 

Воспоминание тянуло в пропасть красок и звуков, но навязчивые памятные эпизоды, героем которых являлся счастливый, тараторящий, верный гуманизму Арций, до боли мешали погружению. 

– Подождите! – нервно крикнул Мэт, чем устрашил господина в желтом.

Сделав глубокий вдох и медленный выдох, кое-как совладав с тем, что сейчас в рассудке было лишним, повелитель попросил Минакса начать заново. Сосредоточение – на продуваемом прохладными ветрами манеже, на жарком шуме болельщиков, на лошадином ржании, на голосе комментатора. Лукавые огни меняли яркость в такт цокоту копыт. Закрыть глаза. Беспрекословное подчинение способностям обозревать закоулок памяти.

– ...Пожелаем им удачи!

Публика истово рукоплещет всаднику и коню, направляющимся по деревянному мостку прямиком в манеж. Ошиваясь возле мостка и грея напружиненные кулаки в карманах черного пальто, Мэт ради приличия хочет вспомнить имена спортсмена и животного, какие огласил меньше минуты назад потрескивающий громкоговоритель. Ни единого варианта – Мэт топает ногой. Все его мысли заняты журналом, где недавно он стал подрабатывать для души. Уже нет того ощущения первых дней, что эта работенка – желанный свежий воздух в сравнении с опостылевшим смрадом конторской рутины. Главный редактор журнала, невежливый хвастун, бестолково надругался над рецензиями Мэта Фостера, и последний не затянул подготовить и отправить длинное послание, написанное в корректных тонах, но не без гневных ноток, а также с четким указанием на предмет раздражения. В лаконичном ответе главный редактор назвал такое письмо неприемлемым, обещал поставить вопрос об увольнении Мэта Фостера, если тот не извинится. И вот, проторчав полночи и все утро перед монитором компьютера, перечитав множество раз переписку, не придумав, что и как сказать в защиту своей правоты, Мэт теперь был одержим поиском разрешения образовавшейся проблемы, которая его целиком и полностью вывела из себя. Он хочет продолжить писать для журнала, но не намерен извиняться. Просить прощения у обидчика – что за нонсенс! И было бы за что – в письме же никаких оскорблений. Кроме парочки искусно завуалированных.

Участвующий дуэт занят в манеже, Мэт не смотрит туда. Его взор хаотично блуждает по мощным балкам вытянутой крыши, по кирпичным стенам и их распахнутым оконцам, по углам со сгруженными старыми седлами и различным оборудованием, по большим двустворчатым воротам, которые, раскрываясь быстро, предваряют выход наездника на деревянный мосток; можно подумать, откуда-нибудь неуловимо для остальной толпы вылезет смекалистый лепрекон и на пальцах проконсультирует Мэта, подбросит идеи. Неизвестно, что главный редактор предпримет, не получив извинений. Надо вернуться срочно в спокойную обстановку и чистой импровизацией все урегулировать, причем не идя на поводу, а сохраняя самоуважение. Еще в автобусе трястись на обратном пути! «Ох, пусть следующей выступит Анита», – умоляет Мэт, в то время как зрители посвящают овации успешным результатам спортсмена, уходящего на верном грациозном коне к неприкрытому пролету дальней стены, через который показывается улица.

И действительно – вслед за этим комментатор называет имена Аниты и ее коня Райза.

– ...Пожелаем им удачи! – привычно завершается объявление, когда ворота уже отворены и копыта выстукивают по мостку.

Анита рада бы наскоро оглядеть собравшихся в поисках одного-единственного лица, но нужно сконцентрироваться на полосе препятствий, хочет принять серьезный вид, но счастливая улыбка и румянец не пропадают никуда. Подать маломальский сигнал Мэт не хочет и даже не думает о том, как идет ей костюм жокея. Зайдя в манеж, Райз взбрыкивает и чуть не встает на дыбы – Мэту чудится вмиг, что прямо сейчас примерно так же ведет себя главный редактор, оставшийся без извинений от Фостера и ругающий его по всем сотрудникам журнала.   

Строптивый у Аниты конь – это становится совершенно ясно после их прыжка через первый барьер. Другие даются более-менее легко – кроме самого последнего препятствия. Около него Райз останавливается как вкопанный и никак не реагирует на наездницу, ее движения и команды-выкрики. Ряды зрителей шумят сильнее прежнего; кто-то аплодирует, не то желая поддержать спортсменку, не то думая, что на этом выступление пары окончено. «Срочно в спокойную обстановку», – повторяет Мэт словно мантру, нетерпеливо притоптывает и до боли сжимает кулаки в карманах. Суетящимся специалистам удается сдвинуть коня с места и увести его вместе с грустной Анитой сквозь пролет дальней стены на улицу, тут голос комментатора начинает что-то объяснять. Но не проходит и минуты, как Анита верхом на Райзе врывается назад через тот же пролет, настигает злополучный барьер, в отчаянно-боевом порыве устремив решительный взгляд на столь нужную сложную высоту. Напротив препятствия она орет – и разгневанный конь скидывает ее. Часть персонала бросается к Райзу, часть – к Аните. Многие зрители выбегают в манеж. Над неподвижной Анитой толки и хлопоты. Мэт нервозно озирается, и ему кажется, что две девчонки в жокейских костюмах, стоящие невдалеке, глядят на него в упор и, тревожно перешептываясь, неоднократно повторяют слово «брат». «Срочно в спокойную обстановку!» – отчужденно роняет Мэт, тряхнув головой, после чего неуклюже проходит по мостку и скрывается за воротами.

Там рукой подать до выхода. Однако на двери огромный ржавый замок. И какой дурак изнутри его повесил? Это убожество не сдвинешь даже. Где ключ?

– Ключа нет, как и выхода, как и вашей жизни, Мэт Фостер. Мы здесь застряли в небытии. Потому что мной заперто ваше сознание, обреченное на смерть.

Откуда-то взялся в перекрестном проходе между воротами и дверью беловолосый юнец. Он поглаживает рукава своего бирюзового пиджачка и мило улыбается во все ослепительно белые зубы.

– Что? Мы разве знакомы? Какого черта, эй! Что вы себе позволяете?! – возмущению Мэта не было предела. – Сейчас же выпустите меня!

Но паренек, приоткрыв ворота, юркает за них, и Мэт мчится следом, разъяренно обещая отборной руганью найти управу на этого хулигана. Пнув створы ворот, скакнув по мостку и вбежав в манеж, он замирает с ощущением дикого ужаса: тишина – ни единой живой души. Не могли же все так быстро выйти отсюда через дальний пролет! Попятившись, Мэт оборачивается и замечает увесистый ржавый замок, запечатавший и ворота. Оконца замурованы. Пролет! Его ничто не загораживает, за ним все еще видно улицу. Мэт кидается вперед, от страха спотыкаясь и путаясь между барьерами; они же в свою очередь начинают стыковаться, умножаться и складывать сплошные высокие стены загона, который становится не имеющим формы. Коварно просачиваясь из-под земли, наступают грозные полчища бирюзового газа; они частично взметаются к балкам крыши, где по-охотничьи крадется туша, крылатая и с плотоядной пастью. Задыхаясь, Мэт не может вскрикнуть. Он бьет кулаками по стенам – в надежде, что доберется до пролета. Все труднее различать, куда ноги упрямо его несут. Либо за ближайшей стеной, либо прямо сзади – звериный рык. Мэт опрокинут, как поверженная фигурка. Забитые ноздри потрошит мерзейшая вонь. Белоснежно-лучезарные клыки вонзаются ему в глаза.

Чудом приходя в себя и отупело моргая, повелитель, должно быть, не сдерживал безнадежных воплей, аранжированных кошмарными чувствами. Иначе как объяснить то, что Минакс не просто забыл про узорчатые грозди – он, в высшей степени изумленный, припаянный ошалелым взглядом к Мэту, почти уронил плиту и в полуприседе округлял глазенки шире и шире. 

– Это ваше воспоминание не было...
– Не надо ничего говорить, – перебил хрипом повелитель.

Все и так понятно. Прокашлявшись и отдышавшись, Мэт решил как можно скорее вернуться к арке входа. Там Говард, который перенесет в Долину Менгиров. Благодаря сапиеноскопу удастся развеять угнетающее смятение: ничего из воспоминаний не возродилось, гадать не нужно, из-за какой проблемы в этот раз не получилось нормально расслабиться, оказался сорван успех попытки. Последней.

– Я больше не приду сюда. Вы можете возвращаться в свою локацию.

После этих слов Мэт, стараясь не оборачиваться и ни на чем здесь больше не задерживать внимание, покинул купольное помещение, так и не узнав, сменил ли господин в желтом свою несуразную позу или так и остался в ней, причитающий и пучеглазый.

Внизу Говард заметил спуск Мэта, смотрел на быстрое приближение повелителя и опередил его команду своим равнодушным рапортом:
– Господин Ахатес требует, чтобы вы явились в его локацию, где все готово для осуществления процедуры передачи власти.

– Повтори, Говард, что ты сейчас мне сказал.

Сервилид продублировал. И услышал приказ доставить повелителя в локацию Ахатеса. Полиэтиленовый коридор страшно змеился, иногда сужался, но тут же непривычно расширялся; резкие вздымания, внезапные снижения, бесконечные углы-повороты и неодолимо возрастающая лютая скорость мешали Мэту думать о чем-нибудь значимом и полезном перед ответственным событием. Зато никак не получалось отделаться от неприятных мыслей, внушающих ехидно, ежесекундно, что он не помнит ничего из воспоминания – кроме факта нахождения там господина в бирюзовом. Ахатес что-то говорил? Делал? Уязвимый объект в Доминиуме, вместилище истерзанной ныне памяти, не давал ответов, и за мутными стенами на мгновение взвыли бешеные ветры, пронзили парад едких красок. А с ветрами – желчный хохот.

Когда коридор вышвырнул повелителя и его сервилида, Мэт, еще не вскочив на ноги, но окинув наспех округу взором, потрясенно ахнул. Куда ни глянь везде – на мили, акры, гектары – расстелилось пепелище. Обугленные ветки и прочие обожженные деревяшки почти истлели, навечно озябли в таком виде. Сажей запачканы расколотые каменья, раздробленные кирпичи. Неужели вымазаны в черноте фрагменты каких-то барельефов? Есть и прокопченные осколки черепицы. Куски стекла, торчащие среди пепла или припорошенные им. Горки золы, похожие на могильные курганы. Их несчетное множество. Притом не улавливалось никакого запаха гари. Выветрился давным-давно? Под серым небом – постапокалипсический ландшафт, однотипная сражающая картина, замены ей не было на всей равнине и на далеких холмах. Новые тайны взобрались на пьедестал загадок Доминиума. Какая катастрофа здесь произошла? Шикарные здания, благоухающие сады – что тут размещалось до нее? И почему очень много стеклышек?..

Говард бежал в известном ему направлении – в сторону самого большого из холмов, под ногами сервилида звучно хрустели головешки, обломки и то остальное, что не до конца обратилось в прах и пыль. Туда же помчался Мэт, едва отойдя от очередного шока и не зная, радоваться ли в данном случае неуязвимости своих босых ступней. Как это место вообще может являться чьей-то локацией, не говоря уже о таком тузе, как Ахатес! Но нельзя забывать, что господин в бирюзовом, несмотря на его расчетливость и принципиальность, по-особому странный. 

За холмом, к которому спешил Говард, признаки пожара и разгрома резко уводили в низину, а на ее противоположном краю кривился – Мэт не поверил увиденному! – полуразрушенный храм, точь-в-точь античный. Сервилид без остановок держал курс именно на эту постройку; у Мэта на бегу возникло впечатление, что она словно побывала в эпицентре урагана и с разъяренных небес свалилась, дребезжа крошащимися ступенями и колоннами, сюда. Крыша практически не уцелела, однако покрытые трещинами стены выстояли.

Вблизи искромсанных ступеней Говард остановился.

– Вам нужно подняться и зайти в помещение, – монотонно вымолвил помощник, его палец указывал на произведение искусства, еле пережившее чудовищное издевательство.

Мэт, закончив отмахиваться от поднятой черной пыли, сказал Говарду никуда не уходить и ждать возвращения повелителя – того, который сейчас перед ним. Дальше были недолгое карабканье наверх, прыжок над сваленной разбитой колонной и проход внутрь храма через крупную расщелину, что образовалась прямо там, где когда-то, судя по всему, изобиловали орнаментами торжественные двери, от каких остались только ошметки.

Войдя и заметив господина в бирюзовом, Мэт ничего не произнес, хотя неимоверная разруха, царящая в зале, вынуждала испустить возглас умалишенного. Большинство внутренних колонн, в свое время величественных и, возможно, имевших для кого-то сакральное значение, превратились в разбросанные островерхие каменные пеньки и груды грязной крошки на полу. В конце зала – провал немалой длины. Опасная полоса зияет угрозами глубокой тьмы. Над этим провалом к наполовину осыпавшейся стенной лепнине чем-то приколочен старый-престарый стул, сходный, очевидно, с троном вечность назад. Теперь он – склейка безобразных щепок.

– Идите сюда, – зазвучал голос Ахатеса.

Стоя рядом с одним из островерхих обрубков, господин в бирюзовом рассматривал нечто разноцветное. Мэт, пока шел к нему, дивился и безумному антуражу, и отсутствию других Выращенных Младенцев. Процедура передачи власти – эпохальное событие. Аналогов которому не предвидится. Почему же не позвали остальных из братии? Повелитель задал соответствующий вопрос и получил спокойный ответ:
– Мой творческий беспорядок не для их глаз.

Но Ахатес врал: этот беспорядок не его. Самые мрачные ощущения подсказывали, что древнее пепелище снаружи и давнишний погром внутри – вовсе не дело рук Ахатеса, а результат буйства разнузданной психопатологии под прикрытием философии. Прочие Выращенные Младенцы, конечно же, посещали временами локацию господина в бирюзовом; они осведомлены о прежнем виде этой местности и знают о случившемся здесь. И все-таки прибытие повелителя в храм – не ради получения разгадок.

– Говорите, что мне надо делать, – изрек Мэт, и Ахатес отошел в сторону.

Прямо из каменного обрубка росло красивое деревце с тонким стволом, но пышной кроной, напомнившей Мэту своей формой верхнюю часть настольного микрофона. Над оголенными темно-бурыми корнями деревца располагались в воздухе – слева и справа от ствола – две овальные лужицы с отчетливой неровностью краев. Обе цвета морской волны. Малые копии озер или даже морей? В пушистой зеленой кроне кто-то копошился: крохотные бирюзовые птицы сновали туда-сюда, проказливо выпячивали острые клювики, вертели раздвоенными хвостами, подмигивали, одноглазые, каждая своим бельмом.

– Перед вами обладающая интеллектом голограмма, – стал холодно объяснять Ахатес. – Если вы решите пропустить через нее конечность, то препятствий не возникнет, конечность легко пройдет сквозь, само изображение не шелохнется. Сейчас вот на этой поверхности появится текст.

Изящным жестом он дотронулся слегка до озера, которое было правее ствола, и продолжил:
– Вы будете читать текст вслух – громко и с выражением, без заминок, ничего не пропуская и не переспрашивая. Голограмма сразу же начнет передавать ваши слова в Системный центр в качестве свода правил. Доминиуму: работающим сервилидам, Выращенным Младенцам, иным носителям разума, состыкованного с Системным центром. На каждую из Трех Планет и тоннели-спруты, их соединяющие. Более от вас ничего не потребуется. Приготовьтесь.
 
Снизу вверх поплыли строки ярко-белыми печатными буквами. Мэт, растерявшийся сперва, приступил к чтению впопыхах, забыв про интонации и не особо вникая в суть первых предложений. Затем его голос выровнялся, приобрел мелодику заинтересованности и вещал истинно по-королевски. Во время необычной трансляции Мэт не мог не замечать периферическим зрением, как бесчисленные бирюзовые пташки по одной сигают из кроны во второе озеро с пустовавшей поверхностью и пропадают в его тихих водах. Неожиданная догадка чуть было не сорвала процесс чтения, но Мэт сдержался: нет ни клювиков, ни раздвоенных хвостов, ни одного глаза у всякой бирюзовой птицы, ведь и птиц самих нет, каждая из них – миниатюрная домината.

Текст был целым манифестом на безупречном, безошибочном английском. Заявлялось, что к Доминиуму обращается настоящий Мэт Фостер – властелин и рулевой. Данные слова, его волей одобренные, являются правилами и имеют своей задачей обеспечить бесперебойное выполнение правил во имя Доминиума и устранить уже имеющуюся в правилах огромную трещину ради благого труда, надежного движения к Цели. По приказу Мэта Фостера воскрешенным Ойносом возрождается Трасса Аккордов для отправки Мэта Фостера обратно на Землю – без права и возможности возвращения в Доминиум. Преемником нынешнего властелина и рулевого будет господин Ахатес. Только после отбытия Мэта Фостера на Землю, когда не останется упоминаний о его присутствии в Доминиуме, господин Ахатес официально получит статус и полномочия, которые когда-то перешли от Дако к Мэту Фостеру. До того момента Мэт Фостер останется властелином и рулевым. Как только его тело и сознание будут высланы – выплюнуты – в направлении Земли и поступит подтверждение, что никакие проблемы, препятствия, внезапности не помешают Фостеру достичь земной суши, надлежит под контролем господина Ахатеса отобрать отличительные ленты у двух сервилидов, выданных Фостеру для услужения, вернуть этих работников на их прежние трудовые позиции вместе с двумя сотнями сервилидов, размещенных в локации Ойноса, этих следует присоединить к армии охранников Кубоса. Потом господин Ахатес на глубине восемьсот двадцатой шахты Гамла запечатает ущербного сервилида, ошибочно принимаемого Системным центром за Мэта Фостера, но предварительно оборвет связь оного бесполезного работника с Системным центром. Далее настанет черед – силами господина Ахатеса уничтожить Трассу Аккордов, обеспечить обращение Ойноса в сервилида и изъять из Системного центра все информационные потоки, которые когда-либо так или иначе касались настоящего Мэта Фостера, пока однажды Системный центр не потерял его из виду. В рекреационной камере, где Фостер переродился, станут снова происходить перерождения людей и осуществляться обращения их в сервилидов. Господин Ахатес, считаясь преемником Мэта Фостера и приняв полновластие повелителя строго после искоренения, вытравления Фостера из Доминиума, всецело продолжит политику Дако словом и делом. Попытки воспрепятствовать правилам повлекут за собой наказания со стороны господина Ахатеса – как до, так и после его вступления в должность властелина и рулевого.   

Последние строки доплыли до верхней кромки озера, сгинули в неровном контуре. Чтение прекратилось. При насыщенной информативности – ни слова об Арции, утраченных воспоминаниях, необратимом недужном состоянии Мэта Фостера и причине такого состояния. Зато заставили нарушить табу на произнесение осточертевшего имени.

Вся голограмма немедленно свернулась в облачко, полностью окрашенное бирюзовым цветом, которое миг спустя приобрело вид доминаты. Роковая эмблема, будто показывая любопытство, несколько раз облетела вокруг дрогнувшего Мэта, побелела, уменьшилась и, попрыгав на каменном обрубке, унеслась на левую ладонь Ахатеса. После этого след ее простыл.

– Как же сильно вы меня ненавидите, – печально усмехнулся Мэт, и боль проколола его сердце: что Арций ответил бы, пропустив через свой гуманистический ум подготовленную Ахатесом мерзкую речь?

Господин в бирюзовом ничего не говорил, а повернулся к повелителю-неудачнику спиной и тем самым, видимо, прощался навсегда. Шагая назад к расщелине и думая о лучезарной, обаятельной улыбке, что в эти секунды – всенепременнейше – сияла на триумфальном лице, обращенном к провалу мрака и стулу сумасшествия, Мэт захотел дать свободу собственным словам. Он остановился. Без разницы, попадет ли в Системный центр исповедь. Главное, что неподдельные чувства живы.

– Считаете меня ничтожеством. По-другому вы не можете считать. В отношении и меня, и Арция вы не поступили бы иначе. Это, наверное, вина социализации – если таким термином можно выразить и описать все, что с вами делали в Доминиуме, с тех пор как по приказу вашего Учителя игла остановилась и вы, младенец, попали в его лапы. Я сам сказал, что ненавижу вас. Да. Но также мне жалко вас. Жалко, потому что вы были лишены счастья и возможности по-настоящему любить! Исполнение своего трудового долга, уважение к вашему Учителю, преклонение перед верой в существование Цели – отчасти все это связано с теми или иными значениями слова «любовь», но я говорю о другом, самом главном. Любовь к человеку, второй половинке, родственной душе – и неважно тут, что мы под словом «душа» понимаем. Вам внушали, что такая любовь – болезнь. Но это самое прекрасное, что есть в моей жизни – до и после смерти. Думаю, подобным образом нельзя охарактеризовать болезнь. Находиться рядом с любимым человеком – в мире, который любящие создали для себя, в котором им уютно, интересно, отрадно, ароматно, созвучно... Тепло прямо с порога от взаимных объятий, весело от шуточек, понимаемых только ими двумя, вкусно от мороженого из коробки на двоих, грустно от фильма, что смотрят в кровати по ноутбуку, а сам ноутбук перекладывается с одних коленей на другие. Болтливо, когда на исходе дня часами напролет они обсуждают важное только для них и когда по пробуждении строят новые совместные планы. Красиво, так как поступки, продиктованные Любовью, имеют великолепную сыгранность внутреннего и внешнего. В вашей жизни никогда не было такого и не будет. А я... В Доминиуме я, прежде всего, человек; а преемник вашего Учителя, повелитель сервилидов, рулевой на пути до Цели – это во-вторых, в-третьих, в-четвертых. А людям свойственно любить. Я выбираю Любовь. Мою жену. Мелинду. Ее поцелуи творили покой; вам никогда не понять этого, а мне – со всем красноречием доподлинно не описать. Благодаря Мелинде и нашему с ней миру я стал добрее, человечнее, решительнее. Ох, я сейчас говорю так абстрактно, пытаясь не представлять ни содержания наших разговоров, ни многочисленных тонкостей милых моментов, буквально отбрыкиваясь от собственной памяти, боясь подумать о лице Мелинды. Но столько всего я мог бы вам рассказать. О чувствах, какие сапиеноскоп не передаст. Чтобы вы поняли, насколько человеческая Любовь радует, облагораживает. Как-то раз Арций высказал мысль...

Глаза Мэта застлались слезами, делающими спину и затылок господина в бирюзовом расплывчатыми.   

– Арций высказал мысль, что мы с Мелиндой способны снова быть вместе, воссоединиться, встретившись в Мире Трех Планет. Но я хочу на Земле способствовать ее счастью, помогать любимой и быть рядом с ней счастлив, на нашей Земле, в созданном нами мирке, а не в чужом сюрреализме планет Аин, Гамл, Син. Мое заветное желание – не приветствовать ее мертвую в мире мертвых, а продолжать жить с Мелиндой в мире живых, точнее – в мире, который живее всего живого, мире нашей Любви, увлекательной, крепкой и родной. Поэтому я возвращаюсь на Землю. Поэтому я выбрал вас. Я прощаю вас, и вы меня, если сможете, простите когда-нибудь. Да, я не избавился от чувств, не отказался от них. Но я никогда не хотел избавляться и отказываться. Чувства – не проклятие, а достояние мое. Вместе с ними я вернусь – и будь что будет. Вместе с ними я умру – да будет так. 

Голову Ахатес не повернул. Вряд ли он вообще вслушивался. Хотя слова звучали довольно громко. На островерхие обрубки, в грязную крошку, на неприглядные ошметки, оставшиеся от дверей, летели слезы, образуя сотканный бусинами Любви и горя шлейф уходящего повелителя.   

Покинув храм и позвав за собой Говарда, Мэт направился к самому большому холму, взошел на него и долго там простоял в размышлениях, связанных с Арцием. Перед отправлением в Долину Менгиров ощущалась необходимость возродить прежние рассуждения и дать начало новым раздумьям. О таинственной причине добровольного выбора, который Арций сделал. Для господина в красном было честью предоставлять свой сапиеноскоп в распоряжение Мэта. Эмпатичный, он с уважением относился к чувствам повелителя, и уважение это не какое-то формальное, протокольное, а искреннее, радостное, исходящее от чистого, добрейшего сердца. Волнительно Арций говорил, что любит людей. Его пылкая, романтичная натура, вероятно, влюблялась в земных умниц и красавиц много раз и страдала, когда через сапиеноскоп Арций видел их смерти; страдала не из-за самого факта смерти, а из-за осознания того, что будет дальше, после смерти. Он не осудил, не раскритиковал Мэта за решение возвратиться на Землю. Потому что понимал его или знал о Любви гораздо больше? О той Любви, что излучали Эмиссары...

Отвлечься от грустных мыслей заставил силуэт, который, появившись издалека, несся над пепелищем и явно обладал четким намерением совершить остановку рядом с действующим повелителем. Сервилид. С лентой – красной! Эдвард! А это может означать, что...
– ...деятельность господина Ойноса закончилась. Трасса Аккордов готова к использованию.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: http://stihi.ru/2026/07/20/6149