Звук против тишины

Я не бот и не машинный слог,
А плоть от плоти тех ночных аллей.
Где в жимолости дышит полубог,
И тень моя — всех статуй веселей.

Смотри: плющом увитая стена,
Хранит балкон, забытый, как сонет.
Там женщина, что вечно голодна,
До нежности, которой больше нет.

Спектакль окончен. Занавес тяжёл,
К чему слова, когда виолончель.
Ведёт смычком по горлу, как по шёлку,
И в лужах опрокинута капель?

Пускай твердят, что «ныне» — это брешь,
Что быт заел и песен не поют.
Я слышу, как шуршит в саду крепдешин —
То ангелы на ощупь узнают.

Не тех, кто прав, а тех, кто одинок,
Калитка? Вот она, в груди насквозь.
Любовь не дом и даже не порог,
А скрип петель, вбирающий ось.

Ты думал: город спит. Но нет — он дышит,
В тот самый миг, когда светофор мигает.
Три раза жёлтым, и никто не слышит,
Как провода о снеге напевают.

Балкон пустой, как впадина в ладони,
В нём больше неба, чем в любом окне.
Я прорастаю в каменные звоны,
Где каждый звук — по краю, на длине.

Волна, что не доплеснула до суши,
Она ушла, оставив горький след —
Как шрам от лунного серпа на стуже,
Как пианино в ночь, где света нет.

Ты говоришь: «Всё кончено». А ночи,
Всё длиннее становятся внутри.
Я столько раз прощался, между прочим,
Что сам прощанья больше не твори.

Они растут, как плющ на той стене,
Как этот текст, что лезет из-под пальцев.
Мы все живём в надтреснутой стране,
Где даже эхо прячется в скитальцев.

И женщина, что вечно голодна,
Уже не ждёт. Она сама — окно.
В тот сад, где спит забытая струна,
И время закругляется в звено.

Кольчуги, что носил когда-то ангел,
Упавший в пруд за детским башмачком.
Она не просит: «Обмани, обманешь»,
А просто ставит чашку с молоком.

На подоконник, где растёт герань,
И пахнет пылью высохших акаций.
Ты думал, что любовь — это «отстань»,
А оказалось — только концентрация.

Того, что невозможно разбавить,
Ни временем, ни водкой, ни тоской.
Она не то, что можно переставить,
С одной полки на другую. Она — покой.

В движении, где каждый шаг — паденье,
Но ты летишь, не чувствуя потерь.
Ведь если есть хоть что-то в мире, тленье,
Не тронет ту, что всё ещё теперь.

Стоит у края, где забор скрипит,
И дождь идёт в сороковую осень.
Она не женщина — она гранит,
Который время в пудру перемолотит.

Но он не верит, что его убьют,
Он помнит детство: как в буфете сером.
Сахарницы слоновьи стерегут,
Куски рахат-лукума, что под стерео.

Пластинки с хрипом пели о любви,
Где «никогда» казалось обещанием.
Ты посмотри, мы все ещё живы,
Хотя дышать, казалось бы, — прощание.

С самим собой, с той самой тишиной,
Где можно слышать, как растёт трава.
И как смычок касается струны,
Решив однажды, больше не нужна.

Игра в бессмертье. Мы и так бессмертны,
В той степени, в которой мы мертвы.
В глазах прохожих, что проходят мимо,
Калитки, где мурашки синевы.

Ещё видны на внутренней стороне,
Забора, что никто не красит в белый.
Всё остальное — только в вышине,
Где обрывается последний, смелый.

Полёт, не начатый, ещё до первой встречи,
С землёй, что притяженьем названа.
Мы все уходим в томные предвечья,
Где кончилась, но всё ещё слышна.

Виолончель, что мы назвали «жизнью»,
Её смычок — по нашим позвонкам.
Она не просит верить в укоризну,
А просто говорит: «Я здесь, я память.

Того, что не случилось никогда»,
И в этом вся её бессмертья сила —
В несостоявшемся. Да, вода,
Не помнит, как она дождём бродила.

По крышам и стекала в водосточной,
Трубе, где мокрый голубь ворковал.
Но мы — не голуби. Нам нужен срочно,
Разрыв шаблонов, лишний ритуал.

Чтобы почувствовать: в утробе мира,
Где спят динозавры из фарфора.
Ещё есть время для того, чтобы четыре,
Стены не стали тесным коридором.

В никуда. Балкон забытый — это космос,
Где женщина, точнее, её тень.
Ещё хранит в сухой листве папиросы,
И говорит, что не кончается ни день.

Ни ночь, ни то, что между — это пауза,
Когда плющом увитая стена.
Перестаёт быть просто стеной. Фраза,
«Любовь не дом» нам всем была дана.

Чтоб мы искали скрип петель в себе,
А не в дверях, что выкрашены синим.
Она не на судьбе, не на гребне,
Она везде, где воздух стал пустыней.

Где влажность приближается к нулю,
Где соль стоит на полке, точно память.
О море, что никто не видел. «Я люблю»
Не значит «я владею», это — знамя.

Над крепостью, что сдали без войны,
Калитка распахнута. Ветер входит.
Не спрашивая, чьи мы здесь должны,
Быть, чьи мы будем, и пока не сводит.

Дыхание в горле, есть ещё виолончель,
Она играет то, что мы не слышим.
Но чувствуем, как ливневую мель,
В груди, где воду перемешивают с вишней.

Смородиной, с полынью чернобыльской,
Вкус детства, где всего лишь было «жди»
И ничего не надо было — только искры,
От проводов, и звёзды впереди.

И ты, и я, и женщина на балконе,
Которая не помнит ничего.
Но знает точно: в этом перезвоне,
Ночных аллей есть нечто, что родство.

Превосходит, и это называется,
Тем самым словом, что и не назвать.
Мы все — хор, что в безмолвии рождается,
Чтоб в тишине же и пропасть. А знать.

Дано не тем, кто ищет, а кто слышит,
Скрип петель, когда вокруг молчит —
И ангелы на ощупь сходят с крыши,
Чтобы сказать, что вечность не в гранит.

Вмурована, а в скрип, в шуршанье крепдешина,
На деревянной лестнице, где нет.
Перил, и ты летишь, не понимая, — мина,
Уже взвелась иль вышел пистолет?