Шёлк и тлен

Скрывала шляпка завиток волос,
Шуршал твой необъятный кринолин.
Я рядом жил невидимей, чем ворс
На бархате тяжелых штор гардин.

Ты шла под ручку с кем-то мне чужим,
А я считал гроши в рваном кармане...
Но грянул гром ударом роковым —
И ты лежишь в дубовом саркофаге.

Когда осела влажная земля,
И смолк орган над скорбною толпою,
Под дробь дождя отвязывал коня
Я, одержимый дьявольской любовью.

Замок часовни хрустнул, словно лед,
Рассвет встречал меня багровым стоном.
Она ждала, когда луна взойдет,
Укутанная в саван свой потертый.

Старуха-ведьма из гнилых болот
Вонзила в свечку восковую иглу,
Сказав, что кровь моя покой вернет,
Чтоб стан твой разложение не настигло.

«Капь серебра ей положи на грудь,
Да лишь во тьме целуй сухие губы.
Живой до зорьки... Только не забудь:
Как первый луч падет — остынут скулы».

Теперь она живет в моей норе,
Где пахнет пылью, тленом и геранью.
Я усадил тебя там, в декабре,
К давно остывшему в камине камню.

Снимаю перстни с тоненькой руки,
Расправляю я фату венчальной ночи.
Мои признания теперь легки,
Ведь ты молчишь и соглашаться хочешь.

Мы пьем вино. Я сам кладу в твой рот
Осколки сахара, куски сухого торта.
Твой взгляд стеклянный смотрит сквозь комод,
Хранящий кружев истлевающего сорта.

Я говорю про новости двора,
Про то, как нынче дороги наряды.
Ты смотришь в стену. Кажется, пора
Заштопать шелк, упавший с плеч покато.

Мне бабкин дар ночами дарит свет,
Даруя жизнь застывшему виденью.
Ее фарфоровый полуистлевший силуэт
Склоняется ко мне послушной тенью.

Я обнимаю ледяной хребет,
Целую веки цвета синей сливы.
Для всех живых тебя на свете нет,
Но для меня — мы дьявольски счастливы.

Лишь серебро тускнеет на груди,
Впитав бальзам и запах формалина.
Но стоит солнцу первому взойти —
И вновь ложится синева на глину.

Стекает воск холодным ручейком,
И пальцы вновь теряют твёрдость стали.
Я закрываю ставни, а потом
Укладываю куклу на диване.

Всё кончилось вчера. Сквозь щель ворот
Прокрался луч назло моим стараньям.
Он пал на стол, где наш прервался род,
Развеяв чары утренним касаньем.

Открылась дверь. В неё вошли: шериф,
Священник с книгой и соседи снизу.
А я сидел, колени оголив,
Исполненный покорному капризу.

— Она простыла, сударь. Взгляды лгут.
Вот чай с малиной, пей, пока не стынет...
Они смотрели пять ужаснейших минут
На ту, чьи губы уж покрыли стыни.

Один скривился, отступая в тень,
Другой крестился мелко, задыхаясь.
А я шептал: «Сегодня теплый день,
Давай пройдемся, шляпку поправляя?»