Калякин и еж

КАЛЯКИН И ЕЖ



1.


Калякин сидел на коммунальной кухне за своим колченогим, покрытым липкой клеенкой столом и стучал по клавиатуре ноутбука.

С видом всемирно известного пианиста.

Бацал, чебучил, отжигал.

Вольно, элегантно, конгруэнтно.

Глаголы: летать, танцевать, пылать и фонтанировать даже не хочется доставать с полки. Где они лежат, как пирожки с повидлом, приз победителю.


О чем писал он?

Да так.


Ни о чем, обо всем.

О жизни и смерти (верьте-не верьте).


Почему?

А потому что так хотел.

Армянское радио (стар. советск.) спрашивают: почему аист стоит на одной ноге?

Армянское радио отвечает: потому что он так хочет.

Калякин и был таким аистом поднебесным, зависшим над бездной.

Стоящим на одной ноге в настоящем, а другой приветствующей будущее.


Зачем писал?

Дабы слиться в экстазе со всем миром.

Постичь непостижимое.

Объять необъятное.


Безличное - вочеловечить.

Все сущее увековечить.

Несбывшееся воплотить.


И то, что мир не замечал его писаний, как, впрочем, и его самого, решающего значения не имело.

Ни лайчат-зайчат, ни колокольчиков-счастья укольчиков у него в блоге почти что и не водилось.

Блогер-блохер.

Для миллионщиков рейтинга - насекомое.

Кнопку ГМЛ - где мой лайк? - надо было бы заменить на кнопку ВП - всем пофиг.

Эту бы жали.

Тем самым хоть чуть-чуть его б удорожали.


Да, подписчиков хвост - не на тысячу верст.

Литературо-центристы.

Тайные строкулисты.

И мертвые классики - целый погост.

Случайно уцелевшие культурологи истовые, сокращенные хейтерами до аббревиатуры - СУКИ.


Кликаю.

Вселенную окликаю.

Родное Отечество,

Вечное человечество,

А также отдельного смертного Кая.



2.


Каляев был мизантроп.

И даже - мы-за-труп.

Завернитесь вы уже, люди, в белую простыню и ползите в сторону кладбища.


А зачем им жить, всем этим людишкам-то?

Человечество - провальный проект.

На месте Бога, коли он есть, я бы его закрыл.

Не оправдали мы, дети божьи, возложенных на нас великих надежд.

Не заслужили бессмертия.



И лично я провалил миссию.

Ниасилил.

Слив защитан.

Незачет.


Аз многогрешный.

Житие мое!

Коррикулум вита,
У разбитого корыта.

Паки, паки.
Висят баки, как хвост у собаки.

Собачья жизнь, сказать по совести.

На шее чувствую ошейник.
Какой провел меня мошенник?

И половицами с утра
Потрескивает конура.
 
Не царь, не раб,
Не бог, не червь.

Быть может, пес,
Да только чей?

В цепочке тридцать три звена,
И с пуговки свисает хлястик -
А знал получше времена -
Как трепаный несчастный хвостик.

Мне в час, когда выходит тать,
Младенчики боятся буки,
Нырнуть бы с головой в тетрадь
И ставить синенькие буквы.

Ах незабудки, незабудки,
Внутри щелястой песьей будки!

Ища счастие, мучался отчаянно. Чайкою крича. В груди души не чая.


Очевидно было, что обретается счастье на проторенных дорогах.

Куда все люди, туда и я.

Все побежали - и я побежал.

Мне что, больше всех надо?

Мне чтоб не хуже, чем у людей.

Полированная стенка, ковер на стене и хрустальная люстра. Или что там сегодня по списку.

Главное - не отставать от Ивановых из соседней студии.

Не супер, но океюшки.



Труд, честость - сказки для бабья.

Сегодня - ты, а завтра - я.

Всякий там фарт, фортеля Фортуны не в счет.

Нужно быть обыкновенным, обыкновеннейшим.

Чо выделываться?

То, что большинство считает за щасте, к чему рвется, выскакивая из штанов, то оно самое и есть.

Почему ж оно в жизни за семью печатями?


Он размышлял.

Чаша счастья.

Час твоего в нем участья.

Что случается нечасто.


Как твое имя, сладости вымя?


Году эдак в 1812-м в России выразились бы - шарман (тре бьен, уник, перфе жоли).

В 1825-м - майский день, именины сердца.

В бель эпок - долче вита, мон аморе.

После февраля - на ять! (и на том стоять).

В первую мировую войну - во страх врагу.

После Октября - точка и ша.

В Отечественную - победа будет за нами!

При сталинщине - железно!

При хрущевщине - вперед к коммунизму!

В застой - туши свет  (пиши письма, сымай декорации, сливай воду).


Ну а потом, что же.

Оно самое.

Приснопамятное:

Круто (не в смысле вареных яиц или подъема на гору).

Клево (не в смысле рыбалки).

Кавайно (не в смысле коварно).


Девяностые:

Ачуметь

Зашибись.

Шикардос.


Нулевые:

Эппл (хавай, пипл!)

Лакшери (лук, шери!)

Да? Мавроди, да.


Десятые:

Брендо-тренд.

Супер-пупер.

Люксо-смарт.


Двадцатые:

Хайп.

Вайп.

Блог-тайп.





3.


Калякин совокуплялся с Клавой.

Ласкал смело, пытал умело.


Убей меня нежно!


Кабы и текст его был таким же убийцей.

Но ежели полюбить Каляева, хоть за что-нибудь, и возможно было бы, то убить - просто не за что.

А тот, кого не за что убить - и не значит для мира ничего.

Не представляет собою ценности.


Ключевое слово - если (ежели).

Ежели достучался бы он до барабанной дроби избранников.

Домчался до Кассиопеи.

Постиг непостижимое.

Высказал несказАнное.

Несбывшееся воплотил.

И задрожала бы перед ним, и прогнулась и сдалась на милость победителю - магия русского слова.

Увы...

Таланту не хватало.


А где его возьмешь, талант-то, если Бог не дал.

Тут хоть лоб о стенку расшиби, хоть крокодила съешь, со шкурой и костями - всё  без толку.


Сие не от нас зависит.


И все же -

Да здравствует Клава!

Наилучшая из Клав.

Вечная лав.


Лавы вал (палиндромон).

Дрим он!


Поцелуй тети Клавы.

Он же коктейль Слеза Комсомолки.


Жизни моей без тебя не представляю. 

Умираю.

В шаге от рая.

Кланя!

Клавдюшка!

Клавденция!

Клайв!


Лайв из лайф, а вайв из вайв.

Клайв из вайф, друзья.

Вайв из лайф.

По ходу Калякин был Клавдиин любовник верный, друг нелицемерный,супруг примерный.


Просто - мем.

Не вовсе забитый, а стало быть, не забытый.


Но при этом еще - музыкальный момент.

Мелодия.

Мимикрирующий под мем - миф.

Аплолон-Мусагет, и ты, крылатый конь Пегас, и ты, нимфа Кастальского ключа - примите в объятия.


4. 


Вместе с Калякиным на кухне коммунальной квартиры сидели его соседи по квартире коммунальной.

Полу-коммунальной - так как все восемь комнаты ее были переделаны (перелопачены, перемайстрячины, переплюнуты с переплатой)в отдельные студии.

Санузел (бывший крысятник) - скопипастен в СПА-центр, а кухня, вот эта самая (бывший тараканник) - в салон образцовой культуры быта.

Как в лучших домах Конотопа и Кыржополя.

Пардон, Порижа и ЛондОна.


Силь ву пле.

Авик плезир.

Мерси боку.

Пуркуа па.

Комси комса.

Месье, же не манш па сис жур.

Кушайте, гости дорогие.

Тараканы прибегали,
Все стаканы выпивали.
А букашки по три чашки,
С молоком и с крендельком.

А где ж крысы?
У них крысиз.


Больше всего подходит коммуналке: а ля гер ком а ля гер.

Короче, в полу-салоне за полу-кухонными столами сидели полу-соседи.

Не на голом полу, не переживайте - один на пухлом пуфике мадам Помпадур, другой на занозистом табурете Мартина Лютера, третий в антикварном вольтеровском кресле, четвертый на коне-качалке из советского детства, пятый на молитвенном коврике Матронушки Московской, шестой на татами Конфуция.

А хоть бы на тамтаме. Свобода!

Калякин так и вовсе - на троне Александра Македонского. Спертом из запасников ТЮЗа (с воздухом спертым).

Полу-люди, так как всегда наполовину тут, а наполовину в мире ином.

И лучшем ли?

Живы наполовину, и наполовину - лживы.

Мнимые мемы.

В Интернете много людей. Они приходят туда, чтобы отдохнуть от людей.

Я не удивлюсь, если завтра выяснится, что ваш муж тайно посещает VPN.


Огласите весь список, пожалуйста.

1. Петруша Драницкий. Студент. Сферический в кубе. И даже феерический. Перпетуум студиозус. Петя Трофимов, коли посягать на литературную высоту.

2. Старик Федькин, по прозвищу Баба Яга В Тылу Врага - всем хороший старик, ментально утонченный и культурно рафинированный, но обуянный внезапными приступами бешенства.

Бесовства.

Периодически в бложке своем (берложке) зубами вгрызался в оппонента.

Порывал его на лоскуты.

Как выскочу, как выпрыгну - пойдут клочки по закоулочкам.

Рунет-людоед.


3. Карина, девушка известной профессии (она еще называла себя по настроению, то Дианой, то Афродитой, то Авророй, то Зоренькой).

И нежно просила каждого клиента - повысьте мне социальную ответственность!

Позвякивая мелочью в кошельке.


4. Самозанятый (т.е. только собою любимым и занятый) накачанный, прокачанный, с крепким кочаном на плечах - Виктор Анисимович Ушатов.

Почему? По кочану.
 
Самим собою понятый (не за понты), принятый и не покинутый.

Покемон.

По-модному прикинутый.

Стильные ники.

Сникерсы - с крылом Самофракийской Ники,

Брендом Найк.

Ставьте лайк.


Впрочем, черт его знает, ей богу, кто он в реалити таков. 

Бандит, должно быть, а не то, фээсбэшник.

Из тех, у кого в комоде под бельем хранится пистолет, а кочан-то с плеч и полететь может.


5. Красавица за 80, легенда столичного мюзик-холла Милица Петровна Гольштейн.

Красотки, красотки, красотки кабаре, вы созданы лишь для развлеченья.

Частица черта в нас заключена подчас.

Да, я всегда была Пэпита Дьябола, Пэпита Дьябола.

Карамболина, Карамболетта, ты пылкой юности мечта.

Без женщин жить нельзя на свете, нет.

Пусть это был только сон, мне дорог он.

Пошалила дама по жизни и в жизни неплохо шарила.

Талию держа на отлете.

И ножкой - эдак, эдак, в пируэте, в фуэте.


5.

И даже время от времени входила, дыша духами и туманами, брела сомнамбулически по узкой дорожке, к своему подвесному шкафчику, что-то вынимала из него, оборачивалась и вновь исчезала за дверью - бывшая жена Калякина, Вероника.

Соседи не реагировали, привыкши  к лунатическим ее появлениям (глюки, блики из созвездия Волосы Вероники).

Не отрывая глаз, ковырялись в телефонах. Но не столь конгруэнтно, как Калякин.

Щупали, тискали, натирали чуть не до дыр свои айфаки.

Он про себя называл их мастерами мастурбации.

Переписывались они, играли, свинговали, в сущности, сами с собой.

Время от времени, впрочем, отвечали на чьи-то звонки и даже завязывали продолжительные разговоры.

Тет а тет.

Промискуитет.

Не желая, видимо, давать любопытным соседушкам информацию о себе, повторяли слова, могущие обозначить что угодно.

Драницкий: Ничего!

Главное русское слово, ницшего.

Нишего - от словечка "ниша".

От сидящего в нише нищего.

Не только, собственно - никак. Но и (по нисходящей) - отлично, хорошо, нормально, так себе, более-менее, на худой конец сойдет, печально, скверно, стремно. непереносимо, убийственно.

Ничего - значит, без изменений. На западном фронте без перемен.

И - не стоит извинений.

А также - не ссы, прорвемся!

Потом разберемся.

Росчерк жизни. Ее печать.


Ушатов: Ну!

Ну-ну!

Ну и ну!

Говорящая лягушка в цирке, дрессировщику настырному: Ну, что ну-то, что ну? Ну, ква.

Здравствуйте, доброе утро-день-вечер, пожалуйста, спасибо, пардон, мерси, веселых праздников, приятного аппетита, мирного неба над головой, долгих лет жизни, спокойной ночи, успехов в труде, приятных снов, заходите еще.

Я вас люблю и уважаю, беру за хвост и провожаю.


А также - давай!

Вперед!

Рожай уже!

Ну-у-у!

Баранки гну (антилопа-гну).


Карина: Ла-а-дно! (согласие).

Или - да ла-а-дно! (отказ).

Тут согласие делало отказом, как положено в мистическом языке нашем, всего лишь присоединение  "да".


Федькин (он же Палыч, как кому):

И чо?

И што?

И що?


Да вы чо?

А то чо?

Да я ничо.


Через плечо, да по лбу.

Поскорей бы чокнуться, а потом не чокнуться.

Милка чо, да милка чо,
Ты обиделась на чо?

Али люди чо сказали,
Али выдумала чо?


Милица Петровна (с фиоритурами в горле): Да нет наверное.

Не да, и не нет, и не наверное.

И то, и другое, и третье. А все вместе - непостижимое.


Плюс сакральное междометие УГУ.

У Палыча - АГА, у студента - ОГО, у Ушатова - ЭГЕ.


Верю, боюсь, прошу!

Люблю, убью, умру!

Озолочу, женюсь, в мраморе изваяю!

Эге, ага, ого, угу.



6.


Калякин никогда не задавал вопроса, откуда берутся дети, потому что вырос в коммуналке.

Любовь за ширмой.


Уже старый молодой писатель, он помнил, как к сортиру ежеутренне выстраивалась длинная очередь.

- Вы что там, повесились!

А на кухне шипели, брызгались салом сковородки шалые.

Сальса сала.


Помнил соседа-грузчика, который выходил на кухню в одних трусах (плевать на мнение окружающих!) и в галстуке (вдруг кто-нибудь осудит!).

И старый профессор философии вспоминается, которого не взлюбили всем скопом  только за то, что имел он обыкновение слушать по радио концерты классической музыки.

Вот тебе и категорический императив Канта.

А не строй из себя культурного.

Нам культурные - туры в урны,е.

Помнил, как однажды ночью, выломив худую дверь, в квартиру вломились воры. И вынесли всё. Побои, страх, боль и унижение.

Мраморную лестницу в парадном, чугунные перила, дубовый паркет, витражи, а также услужливого швейцара в ливрее он не помнил, но ему рассказывали.

Помнил страшную войну всех против всех, когда плевали в соседский чайник, засыпали весь пол сахаром из сахарницы, обрывали пуговицы с пальто на общей вешалке, под дверь заливали едучий каустик, а в кастрюлю с борщом бросали дохлую мышь.

Дяденька-особист (как его,бишь, звали?)- возвращаясь домой, сдирал  с ног и швырял об стену сапоги, будя весь дом, а однажды кинул лишь один сапог, и никто всю ночь не мог уснуть, ожидая, когда же о стенку стукнет второй.

Мастер-калошник с "Красного треугольника" уверял всех, что домой его не пускает кот.

Как въехал котяра в комнату  - так сменил замок, на стук открывает через цепочку, воет, шерсть дыбом, и замахивается топором.


Голая русалка алкоголя.

Тогда как зюзя натянуся.

Водка коннектед пипл.

Какими ностальгически-милыми, детски наивными кажутся теперь все эти, циничные по тому времени, заходы:

- Дербанем по маленькой!

- Бахнем шкалик!

- Пузырь раздавим!

- Вздрогнем!


Выпить - не главное.

Что, выпить!

А поговорить?

Самая большая на свете роскошь, это роскошь человеческого общения - как писал тогдашняя супер-звезда, Экзюпери.


И говорили ведь!

На одном языке.

Не надо было переводить с русского на русский.


После большого вздрыга (взрыва) что-то менялось во Вселенной.

Она становилась общей на всех.

Не одиночество одиночек, а единство единичек.

Давайте уж без давайте.


И не сомневался Калякин, что тогда люди больше походили на людей.


Ныне припдали к индивидуальной баночке с пивом и вновь отползали в свои гаджеты.

Отступали, так сказать, на заранее подготовленные позиции.


Ага, эге, ого, угу.



7.


Калякин раздваивался.

Ему подмигивало в зеркале его отражение.

Близнец в тучах.

Титулярный советник Голядкин Яков Петрович.

Тень, взбунтовавшаяся против хозяина.

Тут я, и здесь тоже я.


Стучали в дверь.

Он выходил в коридор, спрашивал, кто там?

- Я, - отвечали за дверью.

Вот те на.

И за дверью тоже - я.


- Ты кто?

- Я! Я! Я!

Что за дикое слово!


Калякин звонил по айфону сам себе.

- Да! Слушаю! - отвечал на том конце знакомый голос.


Кто ты таков - я ?

Гляжу в зеркало - красивый, умный, солидный человек. 

Окидываю взглядом свою 12-метровую конуру - урод, тупица, никчемное убожество.


Не так страшно идти ночью по кладбищу, как чихнуть в пустом коридоре и услышать от пустоты: будь здоров!


Он всю ночь в постели разговаривал с самим собой.

И его не понимали!


Знакомый незнакомец.

Неродной родственник.

Друго-враг.

Френд-энеми.


Тот другой, не хотел с ним вожжаться.

Я не любило я.

Дружить с собой не хотело.

Даже просто понять его было невозможно.

А не то, чтоб познать самого себя.


Калякин сам себя не понимал.

Чего уж было от других требовать.


8.


Калякину, разведенному и бездетному, представилось, что семеро на седалищах "салона культуры быта " - это его семья.

Старушка-мама, в молодости фам фаталь.

Старик-отец, пристрастный, опасный.

Таинственный старший брат. Агент влияния. Двойной, притом, агент -  и бога, и черта.

Любимая беспутная сестра. Погибшее, но милое созданье.

Сынок - ревет в углу, побит за двойку с плюсом.

И даже жена - бывшая, но настоящая. В смысле, не исчезнувшая в прошлом.


И он пытался наладить с ними контакт.

Не на манер "ВК".

Слиться в единую сущность.

В счастливое многоголовое чудовище.

Он простирал к ним объятия.

Но они ускользали из ласковых рук его.

Не существущие существа.

И не взыскущие даже вещества.

Посты, перепосты, копипаста.

Пойманные в сеть, во всемирную паутину, запутавшиеся в ней и уже не имеющие шанса выпростаться.


Мама!

Папа!

Брат!

Сестра!

Жена!

Друг!

Подруга!

Где вы?



9.


Если в детском саду (где никакого сада как раз-то и не было) Калякина дразнили:
Каляка-маляка! - то в школе дразнилка уточнилась: Каля-маля, купи коня!

Прикалывались ровесники - прикалывали к спине его бумажку:

У кого нет коня, садись на меня!

Норовили на нем проехаться - забирались на спину, пришпоривали пятками.

-Ты никто. Конь в пальто!


Но он, вырастая, продолжал калякать, устно и письменно.

Это бяка-закаляка кусачая, я сам из головы ее выдумал.


Якобы - тыкобы.

Ячество - мычество.

Писательство - мое отечество.

Имя и отчество.


Отличный я. От других.


Поэт и толпа.

Вот, вы хотели меня, не такого как все, прогнуть под себя.

А я вам не сдался.

Я все равно таким, как был, таким и остался.

Мало-помалу эта декларация впечаталась ему в лицо.

Изменило мимику, жесты, тембр голоса.

Клеймо обособленности.

Люди сразу считывали его.

Он боялся, что прозвище Каляка-маляка неизбывно.

Прибитое гвоздями к спине.

На лбу написанное крупными буквами.

Но в институте его стали называть Юрка с Лурки (имя его было Юрий), так как он в ту пору переселился в Луркоморье.

В мнимый мир мемов.
 

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей.


И все луркал и луркал мор.

Луркал мир.


Мурлыкал, гламурное киссо.


Дядя, у тебя лурчанка.

Мемо-зия.


Да я так, мимо проходил.

Мнимо-крокодил.

Кусачий, однако, крокодиляка.


Нам врага бы за рога,
Да больно шкура дорога.
И рога нынче тоже не дешевы.

Потом стали называть - Юрка с дурки, так как он дважды попадал по скорой и трижды сам сдавался в психо-неврологический.

- Куда вам? - спрашивал таксист.

- Нет, к удавам не хочу!

Однако, покорялся судьбе.


Планида его такая.

Трижды умри ж ты.

Трижды воскрижды.

Аминазин, галоперидол и всякое такое.


В итоге прекратил всасывать контент.

А ты сосни!


Жалел подписоту, до смерти не запинывал.

А чего ее жалеть, с ее жалами и кинжалами.

Зубастая копипаста.

В ее пасти не пропасть бы.


Сетевой вирус - яда выброс.

Зараза разума.

Морок маразма.


С лурки его погнали не за излишнюю жестокость.

За злостную интровертность, аутизм и социопатию.

За гуманизм абстрактный и либерализм мелкобуржуазный.

Ссаными тряпками.


В Бобруйск, жывотное!

Ф топку!

Ф газенваген!


Ах, Лурка, Лурка.

Юность ты моя, рас-хрустальная!

Лунное ура!


Но он не очень-то расстроился.

Ну, не тянет на толстый троллинг (исхудал) а тем более на тонкий (ожирел).

Но можно ведь еще - набигать и грабить корованы.

И вообще, все педерасы, а я - д Артаньян.


Дурдом закрыт, все ушли в Интернет.

Лурка закрыта, все ушли в дурдом.


На луну.

В тишину.


- А если мне вай-фай отключат?!

- Попробуй перебиться воображением.


На сегодня Юрий Калякин, ветеран движения (воображения) "Реальный виртуальный мемориал" считался лучшим переводчиком с олбанского (он же язык падонкафф, он же луркояз) на литературный русский.

Среди немногих его достижений на избранном поприще было одно, которым он особенно гордился.

Он перевел на руслит слово камвхора.



10.


Об айфон нельзя же кончить, сколько б него не трись.

Или все ясно - вплоть до оргазма.


Ай-фак.

Шлюхо-фон.

Сам дурак.

Выйди вон.


"Кам" - камера.  Гип-гип, ура.

"Вхоре" - шлюха. Бляха-муха.


Хора - люди по-славянски (отсюда - хоровод).

Кам в хора, добро пожаловать в люди, камвхора. В народ. В людской хоровод.

Нам бы по-русски, и одним словом, о которое не надо язык ломать.


Ночная бабочка, черная моль, летучая мышь.

Черная бабочка с мордой мыши, вихляющаяся в воздухе, как отравленная нафталином моль.

Ведь я институтка, я дочь камергера.

Ведь я проститутка, я Катя-холера.

Вампир по вызову.

Дальнобойщица (всяко, не уборщица).

Плечевая (а не тряпка половая).

Куртизанка, гетера, лоретка, баядера, кокотка-кокетка.

Шалашовка, подстилка, давалка, шмара, блудня, шалава, втыкалка.


Магдалина с воровской малины.

Клеопатра с погорелого театра.

Аспазия - тридцать три безобразия.


В Севильи танцует Кармен, и кто в нее бросит камень.

Нинон де Ланкло, чтобы стало тепло.

Манон Леско, пропитаться, увы, нелегко.


- Вы откуда, дама? - Я из Амстердама.

Камелия - мели, Емеля,твоя неделя.

Манька Облигация, где же твоя грация?

Верка-модистка, та еще киска.

Царица Тамар, ночной кошмар.


Не то, не то.

Не подходит ничто.


Где вообще-то все это - в реале?

В виртуале?

В астрале?


В Караганде?

Но соседней звезде?

Сами знаете, где.


Эскортница, скоро не испортится.

Светская львица, и хоть удавиться.


Ты, мон шер, без пантолон -

Дикой страсти эталон.


Что на витрине,

То и в магазине.


В конце концов, он назвал камвхору конфоркой.

Сам не поняв, почему.

Не углубляясь в ассоциации с каким-то огнем конфорочным, который можно включить и выключить.

Однако это "конфора" прижилось.

Жило оно и в его полу-коммуналке под ником Карина (Клеопатра, Мессалина).

Обитало, живучее, скручивая клиентов и мучая.

Интересно, что на памяти Калякина, Карина и Милица никогда меж собою ни о чем не беседовали.

Молодая прости господи и старая не дева, но дива.

Да и что они могли бы сказать друг другу?


Что все мужики сволочи?

Что секс это гадость?

Что любовь - обман?

Что надо верить в любовь.

Что на спутанных дорогах Отечества встречаются рыцари на белых конях.

Что секс - это радость.


Что жизнь прекрасна.

Что жизнь ужасна.


Не то страшней всего, что она ужасна, и даже не то, что она прекрасна.

А то, что ужасна и прекрасна она в один и тот же момент.



11.


Каликин шастал туда-сюда по узкому полутемному коридору, натыкался на стены и запертые двери.

Убивался до синяков и ссадин.

Ругался хриплым шепотом, потом полушепотом, потом уже молча.

И всем своим опытом, пес на цепи.

Вы-ы-ы-ыл.

Тюрьма!


А в тюрьме сейчас ужин. Макароны.

Ему и макароны варить для себя одного было противно.

Ек-макарек.

Опарыши, бич-пакеты, лапша быстрого реагирования.


Хотелось, чтобы жена согрела воду.

И чтоб она сгорела в аду.


В тюрьме хотя бы есть сокамерники.

Бла-бла-бла.

Любовь зла, полюбишь и козла.

Тары-бары насчет тары.

Лишь бы одному не оставаться.

Овация.


Или на нары тоже сейчас интернет провели?

В рамках гражданских свобод и прав человека.


Надо лечь костьми, но выбраться из коммуналки.

На памяти Калякина лишь один его сосед, Трефилов, осуществил детскую мечту, перебравшись из клоповника в особняк на Рублевке.

Калякин встретил его однажды на улице и спросил, ну как.

- Да никакой разницы, - был ответ.

Понимаешь, охранники, помощники, повара, садовники, уборщицы, горничные...Никуда от них не денешься. Как жил в коммуналке, так и живу.

Так и живет.

И не хочет он жить так.

Не любит он людей.

Можно вывезти человека из коммуналки, но вывести коммуналку из человека...

Калякин попросил у него денег.

Трефилов развел руками.

- Не могу, любезный. Недавно заплатил тут за свет, воду и газ, и опустился на три пункта в списке Форбс.


11.


На ней лица  не было.

Это нельзя было лицом назвать.

В полумраке коридора физиономия Милицы, плывущая навстречу, показалась ему  маской из содранной человеческой кожи.

Пережеванная, в глубоких даже не морщинах, а в рубцах, шрамах жизни.

И вместо туловища - надетый на пустоту халат.

Будто какая-то кикимора его жевала-жевала, да выплюнула.

- Милиция Петровна! Вы ли это, Карамбулина-Карамбулетта? Пылкой юности мечта! Погладились бы утюжком-то!

Сейчас из каждого утюжка фэйс-лифтинг рекламируется.

- Вам не нравится мое личико? Погодите минутку, я нарисую другое.

Раньше, деточка, у меня было гладкое лицо и мятая юбка. А теперь вот - наоборот.


Он стоял перед легендой первого Московского мюзик-холла.

Когда человека некому гладить и мять, в нем проступает нечто настоящее, ранее глубоко скрытое.

Суть обнажается.


Ему хотелось вопросить ее:

- Мама! Вы прожили долгую жизнь! Вы все уже видели. Все знаете. 

Скажите, что делать, если она не любит меня?


- Мама, а ты кого-нибудь любила?

- Мама, что такое любовь?

- Мама, а женщины правда - люди?


Вместо этого он включал Красную Шапочку:

- Бабушка, почему у тебя такие длинные когти?

- Это акрил, внучек.

- А почему у тебя такие страшные глаза?

- Анаша попалась крепкая.


Он сталкивался на узкой тропке и с Ушатовым, как с ушатанным после пива, так  и с  не ушатанным.

Усатый.

Сам с усам.

Гитлер-лайт.


- Виктор! В чем смысл жизни? Неужели в том, чтобы всемерно, непрерывно повышать дофамин?


Ушатов бросал на него уничтожающий взгляд.

- Юра! Вы полагаете, что знаете нечто, чего не знаю я?

И прибавлял, через губу:

- Все, что вы сейчас пьете, дядя Витя давно уже мочеиспустил.


Мимо Калякина в полутме пробегая, Карина заливалась русалочьим смехом.

Шалила - хватала его пальчиками за нос.

Щекотала под мышками и еще бог знает где.

И однажды оторвала ему хлястик.


За ее дверью, соседней, всегда скрипела кровать, что его бесило.

Жить-то надо, а жить-то не с кем.

Он регулярную, большую но чистую любовь не мог себе позволить.

Недавно заплатитил за воду, свет и газ, и опустился на три пункта в списке Форбс.


Федькина (Палыча) встретив на маршруте, в майке-алкоголичке и трусах семейных, в хлюпающих шлепанцах, Калякин пропускал вперед.

Беса злосчастного - его все равно ведь не остановишь.

Пройдет насквозь.

Остается только вжаться в стену.

Тот несся мимо, тяжело сопя, борясь с бешенством.

Выкрикивал, удаляясь в перспективе:

- Человеком над быть, Юрий! Всегда надо человеком оставаться!


Калякин долго глядел ему вслед.

Пес в ошейнике. Уж на сковородке. Еж.

Мимикрия.

Галлюцинация, иллюзия, фантазия.

Но человеком-то нельзя показаться миру. Человека-то мир сожрет.



Не ходи со своим лицом.

Носи маску.

Чадру,паранжу,хиджаб.

Забрало!

Покуда тебя не забрали.

Не отхиджабили.


Стал, найдя на соответствующем черном сайте технологию, заворачиваться в золотой кокон.

Невидим он был, этот кокон, для глаза людского.

Но от него отскакивали порчи и сглазы, стрелы и пули.

Не ссы, прорвемся!

Враг спину показал.


Но Калякин подозревал, что на пятках у Палыча имеется по дополнительной паре глаз.

На попе - вторая физиономия (штаны всегда малость приспущены).

Выражает то лицо то, чем садятся на крыльцо.

Видел он все, что за спиной, не оборачиваясь.


Мертвец - существительное одушевленное.

А труп - неодушевленное.

Меня мучает один вопрос - если ты кой-кого всюду забанил, заблокировал, в черный список внес - то когда он будет мимо проходить, ты его увидишь, или нет?

Если Федькин Борис Палыч однажды шибанет меня башкой о стену коммуналки, насмерть - то желаю стать не трупом, а мертвецом.

Одушевленным.

Забаненным, заблокированным, в черный список внесенным, но воскресающим из облака.



12.


Встречал на лунной тропе и Веронику.

Незнакомцы. Друзья. Лучшие друзья. Любовники. Семья. Незнакомцы.


Я принес домой розы. Ключ не подошел.

Наша спальня. Два голоса.

Я все видел, дорогая, но соври.

Ах, обмануть того не трудно, кто сам обманываться рад.

Ах, притворитесь! Этот взгляд все может выразить так чудно!


Я уже выпрыгнул из окна, но потом передумал.


Если человек не понимает, то как же он поймет.

Никак не поймет.

Если она не понимает, что делает, то как же она поймет, что ей говорят.

Как поймет то, что сама скажет.


Слова, слова, слова.

Лавы вал, лавы вал - любовь кольцо.


- Зачем ты это сделала?

Вопрос.

Угроза.

Душевная боль.

Отчитывание.

Сильное чувство сожаления.

Недоумение, переспрос.


Если надо объяснять, то не надо объяснять.

Собирай вещи и уходи, хотя она не поймет и этого.


Она порядочная сука.

Или она сука непорядочная?

Разницы совсем нет.


Пятая годовщина свадьбы. Столик на одного.

Время лечит, но когда оно вылечивает, выясняется, что за это время  ушло время.


Лучше прекратить все.

Это вот все, как оно там называется, объективная реальность.

Данная нам в наши ощущениях.

Окончательное решение вопроса.

Сложить всех Калякиных (их много в нем) в один мешок, да и с крыши.


Кто умрет?

А кто жил-то?


Жил-был я.

А кто это - я?


Я - русский язык!  - вдруг, с облегчением несказанным понял он.

Русский язык - я,  - вдруг решил он, окончательно и бесповоротно.


Достал с антресолей кусок картона, вывел на нем жирным черным фламастером:


Дорогие блогеры, хейтеры, лайкеры!

Подписота всея Руси!

Я устал!

Я ухожу.

Ваш русский  язык.


На шею привязать, и вниз, с крыши.



13.


А на моих поминках пусть в****нят канкан.

(Из завещания Милицы Петровны Гольштейн).


Умерла легенда московского мюзик-холла.

Причалила на ледяной яхте к серебряной луне.

И похоронена была пока еще не выбывшими из земного притяжения обожателями.


Они постили открытки с хризантемами и смайлики с крупными алмазно сверкащими слезами.

Возводили ей памятник - плита каррарского мрамора, скульптуры скорбящих ангелов.

Бронзовая ограда, барельефы лироносных муз.

Камеи Ойкумены.

Шестикрылые серафимы.

Упитанные путти.

Авторские проекты на все готового (будьте-нате!) -  ИИ.

Визг - и-и-и!


Плясали.

Согласно воле покойной.

Ноги задирая выше ушей.

Кто против - того взашей.


Друзья на протезах,  подруги в инвалидных креслах.

Коллеги-калеки.

Поклонники - худые херы, пузатые оники.

Без ропота - биороботы.

См. ссылку под видео.


Френч-канкан из Мулен Руж - миллион алых рож.

А еще и истинно русская цыганочка с выходом - в лучший мир.

Лучше чечетка, чем четки.


Умирали и воскресали, перезагружаясь.

Вот оно, бессмертие.



14.


И вскоре в комнату дивы, постоявшую было запертой, внезапно вселился некий Джон Бритни Уальд.

Да, однофамилец Оскара.

Да, тезка (не тетка и не тятька) этой самой Спирс.

Для вас просто Джонни.


Калякин схватил его в коридоре за пуговицу в первый же вечер.

А поговорить?

Так после сытного обеда ко мне забредшего соседа, поймав внезапно за полу, душу трагедией в углу.


И выяснил, что Джон Бритни Уальд, прожив 10 лет ин Москва (ква-ква), так толком и не выучил русский язык.

Да что ну-то, что ну?

Ну, ква.


Хоть и старался, высунув язык.

Вой и зык.


Великий и могучий.

Великий, потому что на нем возможно было написать великий роман.

А могучий потому, что содержание этого романа можно было передать пятью словами, запрещенными в печати.


Глаголы русские (коими жечь бы сердца людей) особенно не давались.


Боялся он всех этих, из театра абсурда:

Сел в автобус, стою.

Сижу в тюрьме, хожу по камере.

Глаза разбегаются.

Двигатель полетел.

Проект накрылся (медным тазом).

Крыша едет (никто не крышует).


Руки не доходят (в других странах у людей - ноги не доходят).

Руки не доходят посмотреть!


Он шел дорогами Московии на руках.

Усыпанных пытливыми зрачками.

Случалось, и на бровях шел.

Шел к счастью, но никак не мог дойти.

Кукуха, облюбовавшая для гнезда его черепушку,  кукуя, съезжала вместе с ней.

Добравшись под вечер до кровати, Джонни засыпал без задних ног - у него за десять лет отросли еще и передние. 

А в пятках свербила ушедшая туда душа.


Такой разговор Калякин готов был поддержать.

Его самого сводило с пантлыку, например, вот это - "потому что" .


Ответ на все.

От слова - вообще, ваще, вапче.

Потому, что потому кончается на у.


Калякину эта фонема казалась шаманским заклинанием:

Патамушта, патамушта, патамушта!

Вызов злого духа из преисподней.


И что это такое, отцы-милостивцы, панталык?

Господи, да что же? Нету в словаре.

Панты оленьи, пантолоны, пантолеты.

Не понтись, понтяра.

Из лыка понты.


Джон Бриттни Уальд посмотрел на Калякина с испугом.

Граница двух миров.

Несовместимость двух цивилизаций.


Личные границы в настоящее время охраняются суровей, чем государственные.


И вежливо расклянявшись, ушел в свою студию.

Подумав, что дверь надо бы запирать.

И что зря он дал мистеру Калиакину свой номер на вайбере.


От того почти сразу пришло сообщение.

Жили ли ежи? А ежели жили, то жалили ли их жужелицы? И при этом визжали?

Ели ли ежи лилии? Или лилий их лишили?

Еже-ей.


Калякин всего лишь хотел подтвердить контакт.

Ёшкин кот, котов ёж.

Ёж твою плешь.

Едришь твою мышь.

Был ёж, а стал иошь (четыре буквы), в морду хошь?

Э! А я?

Предложение из трех гласных.


Но Джон Бритни испугался.

Не доверяй человеку, который ставит точки на Ё. Если он сумел дотянуться до этой крайне левой, самой верхней клавиши, то и до тебя дотянется.

Смартфон потребовал вечерних ласк.

- Очень ты мне нужен! - говорила Джоньке его девушка, Наташа.

А он понимал это как: ты мне очень нужен.

- Ты будешь сидеть у камина в своем шале! - обещал он ей.

- Не в шалЕ, а в шали,  - поправляла она с презрительной усмешкой.

Наташа! - кричал он в телефон, - Я десять лет имел желание хотеть тебя! Если ты и на этот раз откажешь, я не знаю, что я буду сделать с собой! Я или покончу в себя или наложу себе в руки!

Наташа хохотала.

Он был один и она была одна.

Луна.

Тишина.

Но вдвоем они были бы еще одиноче.

Одинокее.


Нет, никогда ему не стать русским.

Общего языка с Россией не может быть.



15.


Все люди хотят, чтобы было по-ихнему.

Но по ихнему не будет, потому что нет такого слова.

Камвхоры Калякину не звонили, но звонила Алевтина Пряхина.

Судя по голосу, еще ничего бабец.

А лица ее он никогда не видел.

Да и черт бы с ним, с лицом-то.

Был бы человек хороший, а рожу можно подушкой закрыть.

Но ему всегда казалось, что бабы с именем Алевтина, Агафья, Федосья, Глафира или какая-нибудь еще Евлампия во время секса кричат:

- Ой, Господи! Как мне справно-то! Как ладно! Ой, батюшки мои!

А вместо пеньюара накидывают поутру на плечи серую, вязаную, аккуратно заштопанную шаль.

И от этого почему-то уже ничего не хотелось.


Алевтина, ответственный редактор-корректор издательства небезызвестного, его поторапливала.

И в смысле лямур-тужур. Давала понять.

Понимала давать.

Надо ждать - надо ж дать.


И выхлопа насчет.

Трябва исчо.


Исчо, так исчо.

Не обвык я молчать.

Мне Известность нУжна и пОчет.

Что я накостряю, издатель в печать,

Нехай, побыстрей ухандочит.


Он, бывало, переводил руслит на езык падонкофф.

А теперь, в свете последних событий, требовалось перевести с луркианского на церковно-славянский.

Обратно революция.

Власть переменилась.


Калякин разделил печатный листок надвое.

Как свою жизнь, до и после.


Главою биясь о клавиатуру. - Клатяся главою о перо и хартию.

Ржу, не могу, пац сталом. - Зело забавляяся сверзихъся съ седалища под трапезу.

Не асилили. - Убояся бездны премудрости, вспять обратихся.

В Бобруйск, жывотное! - В Козельск, звере!

Аффтар жжет.- Писарь возжигаетъ.

Аффтар, уыпей иаду. - Писаръ, испей отравы!

Убейся ап стену! - Главою бихъ о срубъ свътлицы.

Афтар, пеши есчо! - Писарь! Твори паки и паки.


Тема сисек не раскрыта. - Почто, песъ, о персях не написал, коли ничегосоже?

Зачем пейсателя травите? - Почто гоните несчастного витию?

Падонокк! Дай отдохнуть говномету! - Сие творение смердит, а писец охальник.

Все пидарасы, а я  д Артаньян! - Первый есмъ, никто же мя яти не можетъ.


Но перевести,к примеру,выражение "срать кирпичами" или "метать говно на вентилятор", он никак не мог.

Страница смердить начинала.



В "Стройматериалы" зашла, - ярилась Алевтина, - там, вещают в микрофон, продаются со скидкой обои.

Как все деградировало! Не обои, ведь, а оба!
 
Оба продаются! Неужели так трудно уразуметь?

Моветон это или просто не комильфо?


- Вы учтите скидку, - отвечал Калякин.

- Да, вот именно, скидку! На пещерный уровень культуры!


Не убий, не укради, не прелюбодействуй...

Для Алевтины самая важная заповедь Господня была:

"Не" с глаголами пишется отдельно.

И именно она (случай, попавший в сеть), увидев в Лидле ценник "Чипсы", вычеркнула басурманское слово и вписала: драники сушеные.

Кэвиар, икра для бедных!

Драчена приспущенная.


Они уже были на ты.

Калякин угодничал:

- Промеж дюжины есмь и нечегосоже не убоюся! А кто будет позорить русский язык, великий  и могучий, правдивый и свободный, получит в табло без всякого базара и шухера.

- В интернете вы все такие храбрые, а мог бы ты повторить все это, глядя мне в глаза?

- Запросто. Пришли мне фотку.


Она и прислала.

Гюльчатай открыла личку.


Нет, не такая старая.

Алевтины, ему казалось, рождаются уже сорокалетними.

Еще ничего.

Ну, между "еще ничего" и "уже всё".

Ужа ужалила ужица, 
Ему с ужицей не ужиться.

Ужа оборевает ужас -
Его ужица съест на ужин.

Что лучше, юная камфора с тонкой талией и с калькулятором, вживленным в мозг или богато-духовная Алевтина, в серой шали - баба, между "еще ничего" и "уже всё"?

Можно было бы встретиться, посидеть в кафе, погулять по парку (Калякин предпринимал с десяток таких вылазок).

А потом что?

Ничего, в его прямом значении.

Ницшего ничего.


Разве что, на одну ночку.

Все мы одноночки.

Одноножки, прыгающие на одной ноге.


Он был один и она была одна.

Но вдвоем им было бы еще одиноче.

Одинокее.



16.


Магия доступна на соответствующих сайтах, хоть и за нешуточные деньги.

Магия бесполезна.

Но лестна для пользователя.


Калякин заворачивался в невидимый золотой кокон, дабы защитить себя от людей.

Но люди, почуяв непробиваемую защиту, отворачивались от него. Ишь, умник нашелся. Огородился. Не драться ж с таким.

Он выходил к людям навстречу, протягивая им золотые цветы.

Но они, увидев дары его, проходили мимо, с поджатыми губами и сдвинутыми бровями. На что они сдались-то, цветы эти.

Он отрастил себе золотые крылья.

Но и таковые оказались никому не нужными и неинтересными.


Забавно, что больше всего на свете люди боятся остаться одни.

Решительно не зная, что с самим собою делать в пустоте и тишине.

Тишины этой боятся.

Пустоты.


Но других, себе подобных, тоже не могут при себе удержать.

Не хотят.

А если и хотят, то все равно теряют.


Никто ни с кем жить не может.


Никто никого не понимает.

Никто никого не терпит.

Никто не любит никого.



17.


Каляев писал роман.

О дронах и пингвинах.

О том, как дроны-камикадзе не захотели умирать, взбунтовались и вместо Краснодара и Киева полетели в Антарктиду.


А там их встретили пингвины.

И стали все они жить дружно.


Особенно миленькими оказались пингвинки, пингвинушки-лапушки.

Многие дроны на них женились.

А пингвины в свою очередь создали семьи с дронками.


Калякин плакал от умиления, описывая очередную лав-стори.

"Дронушка и пингвинушка. Хроники любви".


Но, как обычно бывает в жизни, нашелся на военной базе злой оператор БПЛА, который все разрушил.

Ах, ух, ох, эх.

Ы-ы-ы-ы-ых!



18.


И вот я остался один.

Аки перст.

Аки былинка в поле.

Сиротинушка.


Тишина в бедной комнатке моей.


В горнице моей светло. Это от ночной звезды.

Свеча горела на столе. Свеча сгорела.

В низенькой светелке луч златой погас.

Где ж ты девушка милая, где ж ты мой огонек.

Извела меня кручина, подколодная змея.
Догорай, гори, моя лучина, догорю с тобою я.


День проходит, меркнет свет.
Мне минуло сорок лет.

Не жизни жаль, с томительным дыханьем.
Что жизнь! А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.


За стенами каменными, знаю, кукуют во мраке такие же, как я.

Но до них не достучаться.

Он пробовал.

И деликатно, костяшками пальцев, и грубо - кулаком, сапогом.


Бах!

Трах!


Страх.


Молчание.

Зоперто.


Где опер-то?

Он решил позвонить в ведомство Ушатова, со старого айфона, который завещала ему покойная Милица Петровна Гольштейн.

И заложить всех.

За что?

А, какая разница. Какая нах заразница!

Был бы человек, а статья найдется.

Когда человек живет в коммуналке, его рано или поздно начинает обуревать желание написать на всех соседушек донос.

Логично ведь.

Почему бы просто не постучать в дверь Ушатову?

Но Ушатов (бандит? чекист?) повесил на свою дверь бумажку: Просьба стучать!

Но что я, стукач, что ли.


И вот, звоню.

- Это номер приема анонимной информации ФСБ?

- Юра! А ты чего от Милицы звОнишь? - откликнулся металлическим голосом автоответчик, -  Уже на том свете, что ли?

Калякин, испугавшись биоробота (может, то был Ушатов, а может, его иммитация), бросил трубку.


Никакого выхода, кроме самоистребления, не оставалось.


Кто это звал его все эти годы?

Некто в сером.

Без лица и названья.

Живая тень.

Двойной агент - рая и ада.


- Я не ангел, но я и не демон.

- Кто же ты?

- Одиночество я.


Он снова достал с антресолей свою картонку.

Пречел текст насчет Руского Языка в своем лице.

Нормально.

"В смерти моей никого не винить" - добавлять не стал.

Злые вы, люди.

Ухожу я от вас.

На грудь примотать скотчем, и с крыши вниз.


И тогда Каляев увидел Ктулху.

Пролетая на крылышках своих золотых над Тихим океаном.

Стонет океан, Тихий океан.

Космическое чудище увидел он, древнего бога, владыку миров, спящего на дне.

Там полу-спал, полу-плакал он, отродье звезд, видя и слыша все, что происходит в мире людском.

Осьминого-медузо-человек.

Голова кальмара с выкаченными глазами, многочисленные извиващиеся щупальцы, алчно распахнутая крокодилья пасть, зеленоватое студенистое тело и черные изодранные драконьи крылья за спиной.

Калякин наблюдал, сквозь толщу воды, как Ктулху, проснувшись, брел по дну, хлюпая и истекая слизью при каждом движении.

Ковыляющая на крючковатых когтях гора.

Калякин знал из эпоса Лавкрафта, что Ктулху принадлежит к роду древних властелинов, пришедших со звезд.

Там другое измерение, другие законы природы, непостулированная физика, неевклидова геометрия.

Ктулху способен проходить сквозь объекты, открывать тоннели в никуда, сворачивать время и пространство.

Вся история человечества - лишь миг для Ктулху.

Страшней всего, что монстр, имеющий личность, способен управлять нашим сознанием.

Он воздействует на разум людей.

Напуская на них ужасные сны, доводит до сумасшествия.

Но его силы заглушаются километрами океанской соленой воды.


Да, все это Калякин знал еще в детстве - в книжке читал, видел в кино.

Давным-давно.


Но лишь теперь он, изуродованный опытом жизни, понял, наконец, кто такой Ктулху.



19.


Калякин встретил ежа в сквере по соседству со своим домом.

Ежик сидел на скамейке, под сенью плакучей ивы, склонившейся ветвями в чахлый прудик районного сквера.

Он оказался говорящим.

- Хочешь, я буду твоим другом? - тоненько просвистел, прошелестел он.


Калякин снял шарф, завернул в него ежатку и унес домой.

Кормил его молоком, гладил по колючей спинке.

Тот пыхтел от удовольствия.


Нет общего языка у поэта с обывателями.

У проститутки с порядочнй.

У либерала с почвенником.

У русского с англо-саксом.

У молодого со стариком.

У человека с самим собой.

Ни у кого ни с кем.


Есть общий язык у поэта с ежиком.


Но на следующее утро ежик куда-то исчез.

Калякин обыскал всю квартиру.

Не нашел пропавшего.

Всех порасспросил.

Не видели, не слышали, не знают.


Я плакалъ.


Ежик, ежик! Последний дружок мой! Неужто, и ты предал?

Теперь у меня нет никого.


Других не прощаю. Себя не прощаю. А тебя прощу.

Будь счастлив без меня в своем волшебном лесу.


Чашку с молоком поставил у двери.

Утер слезы.


Ты заходи, дружок!

Если чо.



20.


Динь-динь.

Скайпина поступила.

То есть, вайберина.

От Джона Бриттни Уайльда.


Он писал, что прощается с Россией. Уезжает в Британию.

На историческую родину.

Благодарил Калякина за то, что тот помог ему принять решение.

Нет, он все, все прощает этой стране.

Великой,но странной.

И если совсем откровенно,страшной.

Все, что люди должны прощать друг другу, им прощено.

Но он не вправе прощать за животных. Которые не могут сами за себя попросить, сами за себя заступиться, объяснить что им надо, потому что у них нет языка.

После встречи с Калякиным он пересмотрел свой рабочий блокнот, куда вносил русские идиомы, систематизировал записи.

Особо выделил то, что вызывало самый острый эмоциональный отклик.

И оказалось, что это всё практически были свидетельства о милых домашних петти (которых нежно люблю), и о кротких свирепых диких зверях лесных.


Собаку на этом съел, и доедаю вторую.

Кукуху свою - казни из рогатки.

Вся работа коту под хвост.

В холодильнике мышь повесилась.

Бесплатный сыр - только в мышеловке.

Хомяка первым схомячили.

Крутишься, как уж на сковородке.

А потом - суп с котом.


Бедные маленькие мышки!

Пушистые мурлыкающие котики!

Верные друзья собачки!

Ужики, ставшие ужином!


Морские свинки, которые и не свинки вовсе и не морские, но ты в России, детка.


Дошло до жирафа на пятые сутки.

Обезьяна Чи-чи-чи продавала кирпичи.

Медведи  ходят по улицам, и их-то избирают мэрами.

Волки зайчика грызут.


Жук ел траву. Жука клевала птица. Хорек пил мозг из птичьей головы.

Жил на свете таракан, таракан от детства, а потом попал в стакан, полный мухоедства.

Его косточки сухие будет ветер обвивать. Его глазки голубые будет курица клевать.


Я понял, что не в состоянии с таким мириться.

И посему ломаю подкидную доску и ухожу из большой лингвистики (а также из большого спорта и большого секса).


Искренне ваш Джон Бриттни Уальд.

Привет вашему ежику.



Ежик, ни головы, ни ножек. Но сообразил и ретировался.

Почуял и смылся вовремя.

Сбёг.

Калякин почувствовал сосущую пустоту в сердце, которую уже и не надеялся когда-нибудь испытать.

Все же он, Бриттни-Джон отметил в своем послании, что наши медведи одновременно кроткие и свирепые.

Значит, немного всё же обрусел.



21.


Калякин решил убить себя.

Потом захотел убить сперва Веронику.

Вот, умру я, умру я, похоронят меня.
И никто не узнает, где могилка моя.

Что ж это, я буду лежать в холодной могиле, одинешенек, а она тут - радоваться жизни?


Потом он понял, что справедливо убить - Ушатова.

А зачем оннапиал на двери своей - "Стучи!"

Потом - Федькина.

Потом - Карину.

Потом - студиозуса.

Короче, всех.


Всех убью, один на земле останусь.

Интересно, что скажут грядущие поколения от таких как я?

Если о нас вспомнят?

Да они вообще ничего не поймут.

Жили ли ежи? А ежели жили, то жалили ли их жужелицы?

Ели ли ежи лилии? Или же от лилии их отшили?


Он дождался момента, когда Ушатов вышел из своей студии, не захлопнув дверь.

Потащился куда-то.

На минутку, скорей всего.

Калякин оглянулся вокруг, не смотрит ли кто, поспешно внедрился на территорию  Ушатова, открыл ящик комода, где хранился под стопкой белья, он знал, служебный револьвер.

Схватил его, вышел в коридор, достал оружие из кобуры.

А когда боевой револьвер извлекают из кобуры (всякий, кто служил, это знает), то из него стреляют, назад уже не кладут. Не получится.

Юрий Александрович Калякин (личные данные) застрелил на кухне, в коридоре и в ванной квартиры (полный адрес) Виктора Анисимовича Ушатова, Бориса Павовича Федькина, Карину Николаевну Иванову, Петра Аркадьевича Драницкого и Веронику Станиславовну Вербицкую (личные данные всех перечисленных).

Будущий полицейский протокол.

Трупы лежали на полу в коридоре.

Заметно посерев и увянув чертами.

В лужах крови, один даже с вывалившимися мозгами.

Они вызвали в нем брезгливость.


Так вот, умрешь, на тот свет явишься, а там все они.

А они все там.

Там все они, а?

Опять.

Все те же.

Всё то же.


- Ницшего!


- Ну-ну! Ну и ну.


- Да ла-а-а-дно!


- И чо? Да вы чо? А то чо?


- Да нет наверное.


- Эге!

- Ага!

- Ого!

- Угу!


Что мы знаем о смерти? О посмертии? О бессмертии?


Зашел на кухню, выпить воды.


Представил, как на том свете подойдет к нему Вероника.

Руки положит на плечи.

Скажет:

- Я умерла. Я скучала по тебе. Поцелуемся!


И дико мне.

Иди ко мне.


Вставил дуло в рот.

Нажал на курок.

Но магазин пистолета был пуст, все патроны расстреляны.


И тут кухонная стена дала трещину, развалилась на несколько частей и из образовавшегося черного проема вылез Ктулху.

Медузо-осьминого-человек.

Голова кальмара с выкаченными глазами, многочисленные извиващиеся щупальцы, крокодилья пасть, зеленоватое студенистое тело и изодранные драконьи крылья за спиной.

Все тот же, что сидел на дне океана, но уменьшившийся до комнатных размеров.

Ктулху сел на трон.

Взял щупальцем с калякинского стола, покрытого липкой клеенкой, сигарету из пачки, зажигалку и закурил.

Затянулся, пустил дым кольцами.

Калякин, устрашась, бочком, бочком, по стеночке, выскользнул, выскочил из кухни в коридор.


В коридоре на полу - под дверьми, у плинтусов, в углах лежали мертвые ежи.