По дороге

По дороге.






Хроника одного путешествия.







                <Леону Верту> Игорю, которого больше нет.




                Ён танчыць...
                Радыё Свабода, 2006.


Раскинулось далёко белорусское.
Леса, холмы, но более — леса.
Идут дожди. Земля куриной гузкою
Морится словно в винных уксусах.

Летят буслы, так здесь зовутся аисты,
"Рублёвский Буслик" — в чьём-то лишь уме,
Где скоро будет город вещной радости,
Которой от — никто ни "бе", ни "ме".

И зрят буслы те крыльями под белыми
Всю эту землю, нас что родила.
Под чьим ботфортом, траком сколь горела, и,
Всё ж, не сгорела полностью дотла.

Озёра... В стороне — большое озеро,
При нём — поменьше два, отца детьми,
От Камня панорама и до Домжериц,
Вид с птицелёта. Воды и огни.

Огни костров купальских по-над водами,
Колёса, ввысь летят с пригорков что
Снопами искр... Мы рождены — свободными,
И не продеть нас в сита решето.

Альбом сложил нам Вольский диском лазерным,
В столице лично встретил я тот диск,
Но не купил. Недоставало "зайцев" мне,
Ещё услышу — впереди вся жизнь.

Трепались джинсы знаменем над Площадью,
Рога троллей к Проспекту приклонив...
Ты помнишь, Игорь? Чем тогда закончилось?
Я был не здесь, а далеко вдали...

Мне мил на шляхе нашем каждый камешек,
Стожок сенца обочиною нив,
Усеченный пентаэдр трансформатора
Под красной крышей, словно белый гриб.

Сосну я обниму рукою трепетно,
И ели до земли я поклонюсь,
Не стягивают более грудь цепи мне,
И как люблю тебя я, Беларусь!

Летят буслы росистыми над тропами
Заставкою турфирмы "Алатан",
На что сдались Америки с Европами
Нам, по лесам в пути и болотам?

Где мы идём... Друг другу — заповедники,
Гладь вод озёрных синится в глазах...
Грядут не скоро мира дни последние,
Природы коль такая в нём краса!

Нас в путь благословили все писатели,
В библиотеке галереей что,
И в треугле — не нам знак восклицательный,
Мы — пешеходы. Мы — не на авто.

С тобой мы — робинзоны березинские,
Из рук полесских приняли рюкзак,
Пусть годы пролетят — в Луганске, в Минске ли,
Дорогу нашу — будем вспоминать.

Каких чудес, былин и сказок кладези
Отверзлись нам криницею в пути,
Завещанные мне когда-то прадедом,
Который, как и я, был Константин.

Нет, Беларусь — не просто наша родина.
Она — любовь... Она — дорога, путь...
И мы идём. Штампует "МАЗы" Жодино,
А здесь — одни лишь комары
                поють.


—

Прокуренная комната бунгальная.
Ряды кроватей. Сохнет конопля.
Педвуза биостанция в Ивановке,
Где практик полевых две у меня.

Из СПГ соседи здесь недобрые,
Один другого круче, все дела,
А королевой девок — Оля Кобрина,
Что лишь со мною всех средь не была.

Хоть — целовались... Пьянство, брань кромешная,
Окурки и резина под окном,
Бутылки... Связь — отправить эсэмэску лишь,
И то — подкинув в небо телефон.

Следим за облаками, за погодою,
Высоцкой рейкой меря полигон,
Ещё какою усладясь свободою,
Украйна как — футбола чемпион.

И, среди этой общей вакханалии,
Дороги составляю я маршрут,
Добыв в сети километровки старые,
Забвенья память что в себе несут.

"Генштаб"... "Секретно"... Их углы обрезаны,
Возможно, изменился и ландшафт,
Где в массе от заводов с МТСами
Лишь трубы, небо подперев, стоят.

Я линию черчу, скольжу курвиметром,
Вот здесь — привал, здесь — станем на ночлег,
Пусть будут жыхары гостеприимными,
Среди которых — дядька мой Олег.

Закат пылает над бугром пожарищем,
Обкурок из Мусиевки орёт...
От сердца — Лепеля — ведёт дорога к Нарочи,
На Запад — символ прав всех и свобод.

Сначала — к югу, где — за полем Велевским
Терешки, тёмным бором восемь вёрст,
Прабабушка там жили и прадедушка,
И хате их — я родственник, не гость.

Наутро... Как хочу связаться с Игорем
Отсюда, жаль, что телефона нет,
Быть может, переходом под Немигою
Идёт сейчас он, стен где синий цвет.

Пойду в посёлок. Там — цивилизация.
Там почта, в ней быть должен автомат.
Не игровой, все местные стекаются
К тому что за копеек пятьдесят.

И — точно. Хомутатор — гнёзда чёрные,
"Другой — в музее, этот вот — у нас",
Но — поднимаю трубку телефонную, —
Гудит. Меж нами — нерушима связь.

На даче Игорь. В Щомыслице фольварок.
Маёнток. Сеть средь сосен. Волейбол.
А здесь — гроза, сложи хоть уши домиком,
Под ливнем в лагерь полем я побрёл.

Письмо в конверте отослав бумажное,
Простое, с маркой в рубль пятьдесят две,
На Беларусь. Что так вдали меня ждала,
Очередных моих её адвед.

И, лицезрея степь вокруг луганскую,
Решил оставить я ЛНПУ,
Мне не нужна такая география
Среди подобных братьев по уму.

Я не того, клянусь, от альмы-матери,
В неё вступав, рассчитывал и ждал,
Златым призёром в горолимпиаде став,
Взяв бронзу в областной. Мне очень жаль.

Маршрут построен. Вот уж наша подорожь
Свершится через месяц... Счастьем рад
Покинуть, наконец, я это стойбище,
Царит где пьяный бескультурный ад.

Ту — обнесли, ту — местный изнасиловал,
Ручей орлатый мыло уволок...
Прощай, пустое место и постылое,
Где я пребыл — несчастен, одинок.

Прорвав потоком серость плит бассейную,
Дриаду сруба с мхом супругой взяв,
Я покидаю лагерь им. Тюленина
И вотчину Дрелей, Курил и Крав.

О, Беларусь... Насколько непохожа ты,
Чиста, как здесь — с иконой лишь родник...
К тебе прильну, пройдя сквозь две таможни я,
И встретит — друг. Как жду я встречи
                миг!



—

Терешки. Дом. Не ловит связь мобильная.
Трещат дрова в побеленной печи.
Суп из картошки. И без электричества
Мы друг на друга смотрим и молчим.

Багровый сверк черты лица усталые
Зарит... Почти что на краю земли,
Куда пешком, отвергнув рейсы транспорта,
С рассветом выйдя, в сумерках — пришли.

Скажи?.. Повсюду — тишина. Дыхание.
Сосновый скрип и спутника полёт.
Глубины леса, сомкнутые ставнями
Деревни вкруг, никто где не живёт.

И тишина нам — наилучшей музыкой
Под светом звёзд. Архаика. Покой.
Такая Атлантида белорусская,
Что и "Свабоде" дел нет до такой.

Вставало солнце — вышли мы из Лепеля
На юго-запад минским большаком,
Где к Вилам, Юшкам поворот от Веребок,
Гадивля, Слобода — и вот он, дом.

В песках Кабула — велевской окраины,
На страже — дурень в форме и звездах,
Две колеи через лесное кладбище,
Как погребённым быть хочу я там...

Стволы замшелы, пни с грибным окружием,
Разлапых кубки старых сыроег...
Горсть ягод — мы продержимся до ужина,
Который будет там же, где ночлег.

Зуд комара, тотемного животного,
Валун, сидел которым Бонапарт,
Шипы — достав, забросим их поодаль мы,
Шлагбаум. К сожаленью, не поднят.

Пред нами. Да, не местные мы, пасынки.
Кромешной жизни не зиждили здесь.
Среди болот, где ходят рыси барсами,
И воеводой — старина ведзьмедзь.

Но сердце — тут... В Дубах, снесённом хуторе,
Где из каменьев — флоксы до сих пор,
И то же солнце светит рано утрами,
Да ПАЗ обратный — навсегда ушёл.

Как в топь времён, которые — газетами
По брёвнам стен... Ирак вступил в Кувейт,
Мир заключён двумя меж президентами
На Мальте... Чаушесок — больше нет...

Что, включим плэер? Вот, однокассетник мой,
С динамиком, а хоть — наушник вставь,
Там "Братья Грим" с хитами стопроцентными, —
Такие рыжие, — собою скрасят явь.

"Второю половиной" и "Кустурицей"...
Я в поезде услышал, в январе,
К Дебальцево в дороге из Масютовки,
В разбитом общем, на "Донецк — Москве".

Там, в Приосколье, — край почти терещенский,
Лишь — речка, а за лесом — поезда...
Расходится вода кругами вечности,
И туч, как дальних гор, встаёт гряда.

Скрипят колёски с тарою бидонною
К колодцу-журавлю... вода сладка...
Нам снова в путь лесов микрорайонами
С утра. Огонь и пение
                сверчка.



—   

Открылась дверь несмазанная, скрипнувши.
Как будто ангел светлый поманил
Во тьме ночной... Среди лесов — святилище
Божеств каких, каких сакральных сил?

Я встал, наружу выходя на цыпочках,
Законов сна не нарушая, нет,
Лишь внемля чьей-то ауре таинственной,
Готовой свой мне отворить секрет.

Сиянье в чаще. Я к нему направился,
Ломая ветки, утопая в мох,
И взгляд — цветок, раскрывшаяся папороть,
Мой в темноте сокровищем привлёк.

А рядом — та, о ком все Короткевичи,
Купалы, Коласы, Максимы, Васили...
Упал я ниц, красе не веря девичьей,
И руки нежно на меня легли.

Выбранница. Колдунья. Сущность здешняя.
Лесов озёрных старажытный дух.
Не различить сквозь тьму черты мне внешности,
Один лишь шёпот еле ловит слух.

Она... Её описывать — не стану я,
Царицу пущи, королеву блат,
И музыка звучит фортепианная
Придуманного сто веков назад

Напева заповедного Мулявиным,
Где звук — студёной каплей белых рос,
О, божество... в живых, прошу, оставь меня,
Тебе себя что жертвою принёс.

И с ней мы вместе растворились в музыке,
Переплелись чернобыльской сосной,
Созвездия Советскими Союзами
Для нас одних пылают в тьме ночной.

Открыла мне она все клады тайные,
Ждав сто веков, и зная, что — приду,
Троллейбусами минскими, трамваями
Приеду, не предпишет знак — беду...

И то — свершилось. Пламя. Ночь июльская.
Базар Славянский радугой-дугой.
На Врбасе встречи. Нет, не богохульственна
Меж нами страсть, желание, любовь...

Я жажду... Напои водой колодезной
Меня, о, божество, своих из рук,
Столь тонких, челноком сложённых, лодочкой,
Принявшей на борт пассажиров двух.

И я гребу путём молочным вёслами,
Ты — на носу, и ленты ветер взвил...
Домой вернуться, вспять — сегодня поздно нам,
И лишь друг с другом божий свет нам мил.

Моя родная. Дочь моя. Сестра моя.
Любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь.
Не позвонишь, не вышлешь телеграмму мне,
И не ответишь на моё письмо.

Одной тобою жить отныне буду я,
Мы через год-другой заключим брак
Вот здесь, где дядь-Серёжа с Галей-Вудою
Соединили свой навеки шлях.

Коль миражом не став, фатаморганою,
Ты не растаешь, солнце чуть взойдёт,
Родная. Эта ночь, без спирта пьяная,
Собою мне заменит целый год.

Год ожиданья. Милая. Прекрасная.
Лесная дочь озёрного царя...
Над изумрудным бором — солнце красное
Вставало. В алый день календаря.

И с нею мы, извившись двуорнаментом,
Который вертикален стороне,
Забылись вновь, влюблённые беспамятно,
Друг друга в вечном пепеля огне.

Не помню, утром как нашёлся в хате я,
Как и того, девалась где — она,
Но — двадцать лет засушенная папороть
Цветёт всё так же под стеклом окна.

Той ночи память. Свёрнутый калачиком,
На тёплой печке Игорь мирно спал.
Сегодня путь — на север, где на даче нам
Костей не поломает
                банный пар.



—

Дорога. Бор. На компасе — двенадцать.
Терешки скрыл отечественный дым.
Вдоль нежилых и Острово, и Стайска
Идём мы дальше по местам родным.

Накрапывает дождь из хмар балтийских,
Надворья столь типичный здесь стандарт,
Но киснуть нам в дороге не годится,
Ведущей распечаткой старых карт.

Близ стайского аэродрома — росстань:
К Чернице вправо, влево — в Барсуки,
Борщевика соцветья в полный рост нам
Верхушками качают, ох, лихи.

И так идти, и так — обходом топи
Навстречу магистрали М03,
Я гривенник трезубый вверх подбросил,
Он цифрой выпал. К Барсукам пошли.

Как Фридолин, воспет что был Фалладою
Во времена всеобщей буквы "эф",
Мы любим путешественные сладости,
С рассвета, впрочем, толком не поев.

Костёр и котелок — привал обеденный,
Зубровкой согревает крепкий чай,
Лесные мураши ужак соседями
Ползут страной, чей знак овальный — BY.

Дым тянет к небу, сизый, как Отечество,
Трещит сосной лесная мелюзга...
"Дарида" минеральная и "Вечелье" —
Ушедшего наследье ледника.

Шум трассы где-то впереди бибикает,
Шансон, уж разбираемый вполне,
Столь непривычный после леса с Игорем
Глубин им очарованному мне.

На остановке крупно нарисованный
Встречает нас хозяин здешних мест,
"Икарус" сообщением с Россонами
Отъехал, на борту неся "БелWest".

Я вспомнил анекдот про дом терпимости,
Где не было ни тех, ни тех, ни тех,
Столь символичный... только — разобиделся
Герой на нас, над ним что был наш смех.

Мы заблудились. Вышли аж под Оконо,
Междвухозёрный Перекоп пройдя,
Урочище Кронштадт с его болотами,
И полностью промокнув от дождя.

Пуста деревня — все сбирают ягоды,
Что стали те уже по пять пятьсот,
И вряд ли путь-дорогу кто подскажет нам,
Качает ветер камыши, осот...

Навстречу мчится пункер на "Юпитере"
В бандане, коже... с "Астрою" в зубах,
Обдал нас гарью — только мы и видели
Его, где повернул он на большак.

А время — вечер. Дождь, устав, закончился.
Окрестность часом розовым полна.
Красиво... В небе голубом и облачном
Восходит полноликая луна.

Эстрады освещая и спорткомплексы,
Что в Лепеле ждут не дождутся нас,
Но вот — звезда, вернейшая всех компасов,
В вечернем небе снова родилась.

И мы — пошли на зов её, и счастливы
Мы были так её благодарить,
Когда вдали отверзлось Затеклясье нам,
Рукой подать — да начал сон
                морить.



—

Со скрипом тормозит пути по первому
Состав. Хоробичи. В окно — синь-жёлтый флаг.
Таможня. Ничего тут не поделаешь.
И без неё жилось, скажите, как?

Когда стоянка — в прежних расписаниях —
Минуты две, и пассажиры спят,
И дальше — в Тереховке — то же самое,
Где мытня, эту коль пройдёшь, — опять.

На нервах все, в руках сжимая паспорты,
Зыбясь, дрожа, волнуясь, трепеща,
Кляня сквозь зубы шёпотом украинцев,
Что будут рыться, в том числе, в вещах.

Холёный вид обтянут тёмно-синею
В кашкетах формой, рации в перстах,
Не лучше ль общей было быть Россиею,
Где пассажир не знает слово "страх"?

Тут рядом. Три межи в славянский сходятся
Земельный пуп, что — сёстры стерегут
На постаменте синь-зелёно-бронзовом
В стальном — не разорвать его — кругу.

Вербовый Выгор, Новые Юровичи
С Сеньковкой, Веселовкою — в футбол
Над речкой Жеведой гуляют до ночи,
Судимы Чернозёмным Городком.

Где улица и переулок — Брянские,
Поскольку — область, мой откуда дед...
На Симферополь встречный отбыл, лязгая,
Ноль девяносто девять. Наш же — нет.

Телега за забором по каляинам,
Ржёт конь почти в вагонное окно,
Шершавая чья рама деревянная
Закрыта на зиму, и, видимо, давно.

Но вот — прошли, соблюдши все формальности,
По киевскому эти полчаса.
Гудок весёлый. Поезд отправляется.
Контрольно-следовая полоса.

Перепись, Деревины — пункты малые,
Хоть пригородный тормозит ли в них,
Близ рубежа, объект что вечной жалобы
На в Пуще Беловежской тех троих.

И я лечу своей навстречу Родине,
Такой же малой, нет великой — пусть,
Счастливо, сине-жёлтые Хоробичи,
Встречай состав таможней,
                Беларусь!



—

Открыл глаза я. Небосвод брезентовый.
Протяжно блеет на болоте выпь.
Ещё пути и тридцати процентов мы
Не прошагали средь героев BYB.

Опушка. Затеклясье в солнце утреннем.
Просёлком ПАЗ квадратный колесит.
Вот, Игорь, не экране на компьютера —
Живая карта. Нам по ней — идти.

Костёр погас, палатка упакована,
Колышет сосны летний ветерок,
И на дорогу-шлях ступаем снова мы,
Заветную, родную из дорог.

Избушки охрой светят затеклясские,
В лазурной сини всякий мезонин,
Я верю, люди здесь вольготно царствуют,
Вот чугуны нам кажет евротын,

Вот древний сруб с мозаикой причудливой,
К крыльцу дорожка шестигранных плит...
Лесов ладонь скрывает дали мудрые,
И время — да! — на месте здесь стоит.

А мы идём. Пожарные нас просеки
Двуколья провожают поперёк,
Живица по стволам стекает соснами
Семнадцатым хранилищем кормов.

Уже мы близко. Вот и гать в торфянике,
Стволов берёз из нескольких настил,
Тому лет десять тут ходил я с мамою
В грибы, и, разошедшись — заблудил.

На счастье, мотоцикл с коляской — треском мне,
Свистки у всех — советский GPS,
В болоте мама обыскалась кепочки —
Настолько я стремительно исчез.

Сам не желая... Лес — запутать может он
В мгновенье ока. Не поймёшь и сам.
И хорошо, ведом коль выйдешь звёздами,
Его добычей жителям не став.

Теперь — на север, по электролинии,
Она к Студёнке, Заполья повздовж,
По-новой тени начинают длинные
Ложиться в мшаник изумрудных лож.

Вновь вечер. Минул день — мы не заметили,
Избыток в грудь вдохнув ионосфер,
Заряда в "Це-160 Камедии" —
С лихвой. Всех снимков сделать — не успел

"Фотопарат". Вот тут он нам и встретился,
Из чащи выйдя, словно Робин Гуд,
Озёрной самой кромки возле Теклица,
Что Долгим озером приезжие
                зовут.



—

Старик. Высокий, лысый и осанистый.
Чело покрыто складками морщин.
В очах заката пламя отражается,
А за спиной — двуствольный карабин.

"Поди, застрелит...". "Хто вы, хлопцы, будзеце?
Адкуль идзеце дрыгвах па маих?
Я ведаю — напэўна, звацца людзями,
Бо чую в вашай Беларусь крыви".

Мы вкратце объяснили наше странствие,
Вслед солнцу глядя в илистую тинь,
Растаявшими ледника останцами
Распространялся присмерк-анилин.

"А я — тутэйшы" — нам старик представился —
"Тут, у лясах, расту, як той барвик.
Па маладосьци пацярпеў ад Сталина,
Як за Урал нас вывез ўсех цягник.

Ды павярнуўся...". Сумерки. Молчание.
На красном небе — перья белых хмар.
Мы не спросили лишнего нечаянно,
Дым "Гродно" речь порою прерывал.

"У дзевяноста першым, ў жниўни-месяцы,
Прыйшоў яки за липнем тым праз год,
Лухты шмат было, вельми, акалесицы,
Ня чуў яшчэ якую наш народ.

Але... Каму было, скажыце, верыць нам?
Вы, малыя, ци помнице той час...
Трымала моцна ў пазурах имперыя
Саўгас найзахаднейшы ўласны. Нас.

И от цяпер. Год, нумар — я ня ведаю.
Галоўны — ци пасюль той чарнавус?
И, мо', вы скажаце, вучни як вы сумленныя,
Кали свабодным будзе беларус?".

На небе звёзды загорелись синие,
Штиль усмирил сосновые зубцы,
У старика мы не узнали имени,
Тропой прошёл сквозь нас он на Бабцы.

Его не тронут дикие животные,
Мы знали, он — не попадёт в капкан,
Дух памяти забвенья заболотного,
То ль полесовщик, то ли —
                партизан.



—

Прошла неделя. В бане мы — напарились.
Кооп. "Ремонтник" нас восстановил.
Опять бежит вперёд дорога дальняя,
И вид её просторов — сердцу мил.

Сердцам... Вот Игорь — уроженец Гомеля,
Прибывший в Минск семь лет спустя тогда,
Сменится ль америцием, полонием
Уран, что принесла Полынь-звезда?

Плутоний... цезий... Витебская — чистая
Условно, здесь — переселился дед,
А Игорь — с минской с той поры пропискою
Окраины, в малиновый что цвет.

Почти как я, которого — за тысячу
Сто с лишним километров завезли,
Где, на краю живя, всю жизнь там хнычу я,
Мне очень тяжко без родной земли.

Поверьте... Прав Купала был, "Жалейкою"
Означив беларуса жизнестрой,
И лучше б на московскую ту лестницу
Его бы никогда не занесло.

Откуда пал он, чёрной оккупации
В дни Минска, где зверел вчерашний друг,
Остановилось там же сердце матери
Спустя лишь сутки... дьявола от слуг.

Креста отчизна сыну не поставила,
Насмешкой злою — подпирает он
Забор из кирпичей Военным кладбищем,
Якуб где рядом Колас погребён.

Мы вышли к Сверзно. Позади нас Поплавки,
Там сельский навестили магазин,
Звезда и Пышно, крайний пункт автобуса,
Лишь дальше на Березино — один.

У ног лежит прекраснейшее озеро
Меж рдяных сосен, никого — людей.
Вмиг рюкзаки набитые мы сбросили,
Желая искупаться поскорей.

Чуть отплыви — в глуби ключи холодные,
Ныряешь в них, как в тот ручей Сергуч,
Покой нарушен лишь рыбацкой лодкою
Да лайнером среди небесных туч.

На берегу — остатки бани-каменки,
Поодаль, ближе к лесу — шалаши.
Волшебное здесь место и бесплатное,
И никого, опять же, ни души.

И, нанырявшись вдоволь и наплававшись,
Раскинув руки, в небо мы глядим
На карематах, разложённых травами
На береге, песком что отдан им.

Зарёй вечерней в тишину погружены,
Мы внемлем плеску капелек смолы,
Из крамы поплавской — продукты к ужину,
И в взглядах — отражаются костры.

Нам мало дня — и этот, наступающий,
Мы проведём янтарной близ воды,
Владениями грань что меж ушачскими
И правимыми Лепелем седым.

Лишь уходя, мы встретились с "Фольксвагеном",
Из Минска — номера краснеют "МАТ",
Чистейшею природною красавинкой
Глубины Сверзно избранных манят.

Ещё давно, в срок первый, в самом детстве я
Открыл красоты эти и постиг,
Мы ездили на Долгое... на Сверзное...
А ныне — пешие пришли сюда
                пути.



—

Грибной туман на смену ливню тёплому
Упал на сосен статные корчи.
От большака в район вошедши Докшицкий
Лесной тропой налево мы сошли.

Коль спросите, где ягод изобилие,
Где белый гриб размерами с ведро,
Под стать ему где рядом — подосиновик,
В ответ я только улыбнусь хитро.

Руси в просторах Белой хвойнососенной
Полян приметных — глазом не объять,
Не обойти краюшкой лета, осенью,
Даров собрать себя как просит рать.

Места заветны те в народной памяти,
Ни в сапогах, ни "Аистом" — до них,
Повдоль болот, окрестностью торфяников,
Тебя сплутят что с путь-дороги вмиг.

Однако, в разуменье нашем с Игорем, —
А мы уж знаем Лепельский район, —
От Крайцев к Черцам, с Суши до Латыголич —
Коронней места — не найти вам в нём.

То — Кадлубище. Север заповедника.
Пугурки мхов, стволы, скрещенье троп.
Напрасно слепни атакуют вредные —
Пред нами знак навряд поднять им "Стоп".

Привольный бор, охоты тихой жаждущих
Исправно одаряющий сполна.
Шлагбаум поднят вековечным стражником,
Весь бело-красный, те как — знамена.

Ножами резать ни к чему красавцев нам —
Лисиц на Сверзном мы набрали впрок,
А так, пройтись, узрить, полюбоваться бы,
Грибы здесь — далеко не с ноготок.

Нетронуто тут всё с того же Сталина,
Гладь папороти, влага в колеях,
Того гляди, Олег подъедет с Валею
На "10-20" белых "Жигулях",

Автомобиле первом — воле прадеда,
Собой сменившем "Яву"-мотоцикл,
И сколько ягод в пункты было сдадено,
И сколько в Ленинград, в Москву возил...

Широк формат у чёрно-белой карточки,
На "Свему" снял что "Вилии" триплет,
Стоят они в плащах непромокающих
Средь леса, и обоим — сорок лет.

Вот где-то здесь. Где с ними я в двухтысячном,
Жаль, "Кодак КБ-10" взять забыл,
И в зиму на меже столетий пищею
Потом в Луганске были те грибы.

Тысячелетий... Время опочившее,
Как три ноля, отпали что с банкнот,
А то ещё — раз в Закаливье вышли мы
С Алёшей-братом, средь плутав болот.

Да, было... Час стругацкою улитою
Ползёт, минуя нас, завёрнут в круг...
Опята на пеньке лесною свитою
Ждут с ножиком коротким пришлых рук.

А вот и он. Царь-гриб. Нас дожидается.
Не тронем — ты от нас не убегай.
Скажи, ну разве, Игорь, не красавец он?
Огромный, брыль — как будто каравай.

Держи поляну эту на примете ты,
В грибы — меня не будет — приходи!
И щёлкал цифровой затвор "Камедии",
Тот боровик вбирая в объектив.

Века пройдут — но, электронной цифрою
Внесённый в память, простоит он их,
Хозяин леса, радость мне и Игорю,
И как же счастлив будет им —
                грибник.



—

Жара. Разрывы бомб. Гул "рам" неистовый.
Рёв танков с чёрным крыжем на броне.
Из "шмайсеров" очередями выстрелы,
Чужая речь столь ненавистна мне.

Пылит колонна мотоциклов с бляхами,
Визг губгармоник, и — совсем не блюз,
Дымится лето сломленными злаками,
Скосить Советский их не смог Союз.

Антимиры, соприкоснувшись землями,
Не соблюли полярность "крест-звезда",
Взрыв. Рой осколков. Наступленье вермахта.
Лежат Руси в руинах города.

Горят деревни, крыши хат соломенных,
Овчарий лай, людей протяжный крик,
Сегодня лишь по фильмам всем знакомо то,
И, коль читает кто, — из старых книг.

По Лепелю молотит артиллерия
Над тихой Эссой, Стай со стороны,
И вот — вошли. Числа июля третьего,
Двенадцать дней от рубежа войны.

И в тот же день — удар генералиссимский
Очередной, как БСЭ гласит,
Стяг алый вновь трепещет над столицею
Седой и белой, словно труп, Руси.

То ль четверть люда, то ли треть загублена,
Из-под золы и пепла — только стон,
Дымят обломки Лепельской республики,
Кусая локоть пулемётчиц-Тонь.

От Орши путь железный стратегический
Латают, чинят, — те же, кто взрывал,
Врага — на запад, смерть без околичностей
Коричневому красный выдаст шквал.

Пылают танки, бронеходы чёрные,
Воздушной бранью "мессеры" чадят,
Сгорая над землёй освобождённою,
Конец сыскав в глубоком иле блат.

Дороги Беларуси... Кровь обочины
Впитали в мрамор воинских могил.
Уходят те, кто видел всё воочию,
И никогда, до смерти, — не забыл.

Бетон калиток, скорбь мемориальная,
Где печища остались от домов,
Сегодня, в дни дополненной реальности,
Что скажет миру, дивен что и нов...

Победой чёрные три года кончились,
Вновь Беларусь — под красною звездой,
Ликует Минск, изгнав проклятых полчища,
Пусть на картине — стороны не с той.

Огонь венки овеял вечным пламенем,
И смотрит вниз на высшие чины
Средь площади орденоносный памятник,
Где сходятся дороги
                всей страны.



—

По курсу — Докшицы. Совсем они не Лепель.
И, в то же время, — тот же Лепелёк.
Район району передал по цепи
Нас с Игорем. Наш путь ещё далёк.

Лет разделило пункты тридцать двое,
Столетьем урождённые XV,
Всё то же, и — всё то же, но — другое,
Как, например, окрестный краевид.

Равнины гладь, лесов почти что нету,
Как будто степь, которая Донбасс,
Сюда откуда ежелетне еду
Сияньем зарядиться синих глаз.

Нет озера, как в Лепеле, большого,
В его катит что солнце горизонт...
Лишь прейскурант таким же был в столовой
На площади всё с этим же вождём.

Гей, докшичанки! Где вы? Отзовитесь!
Бегите, вешайтесь скорей на выи нам,
Мы — те, кого райцентр ваш — век не видел,
И самородный принесли вольфрам.

На бижутерию — на ярмарке не купишь,
Туземкам в бусы, серьги, кольца в нос...
Молчит без назвы площадь, словно пустошь,
Среди которой — онемел колхоз.

"Пойдём отсюда, Игорь. Видишь, вымер
Районный городок. Все — по лесам.
Здесь станция неподалёку, дизель
Домчит нас прямо к Будслава крестам!

А тут — лишь Костюки одни да Янки,
Углы, Антоны, Лати, Крикуны...".
Что ж, держим курс к вокзалу Парафьянов,
Куда дойти до вечера должны.

Немного здесь оставили валюты,
То ль десять тысяч, то ль — рубля лишь два,
Дивясь названью заречной Лапуты,
Где, видимо, летают острова.

Навстречу водной собственной системе
Течёт, змеясь, река Березина,
И в парке близ — корабль причалил к сцене,
Где "Красною гвоздикой" песнь полна.

Реки истоку, бьющему из камня,
Мы поклонились, встретив на пути.
Да, Докшицкий район — земля бескрайних,
"Советская" как "Беларусь" гласит.

Аншлаг на трассе с именем и датой,
Пустует оттиск между "Ш" и "Ц",
И диграф кто-то вывел краской алой
По нём. Знать, минский кончивший Лицэй.

Как в Лепеле. Слова статьи Зенона
В побелке красным, всё одни и те ж...
И вот мы покидаем центр районный,
Всю распахнувший перед нами стеж.

Нас ждёт БЧ осредок Парафьяново,
Откуда — поезда во все концы,
И веха смотрит вслед мемориальная
"Сожжённая деревня
                Азарцы".



—

Вагон последний, прицепной. Луганское
Переходное пыльное стекло.
Вдаль за кормою рельсы простираются,
И на душе — совсем не тяжело.

Сосна полос пути по обе стороны,
Белы на синем небе облака,
Шпал аромат пропитки креозотовой,
Сигнал в состава голове гудка.

Путейская бригада на обочине
Откоса, вся оранжева, как Ющ,
Такой жарой — кому работать хочется,
Таская лом ли, разводной ли ключ...

Вот-вот — и за Лукошком путь раздвоится,
Кто трассой едет — поезд тот узрит,
Река Терюха... снова я на родине,
Родных поля мне колосятся жит.

Стальной дорзнак, моста на раздвоении,
Гласит — УЗ осталась позади,
Бетоном шпалы в тот же миг запели мне,
И вместо солнца хлынули дожди.

Куток встречает тереховским дизелем,
Заглавье в срубе — кафелем цветным,
О, Беларусь! С тобой я вновь увиделся!
Как фимиам — локомотива дым...

Уже "Сябры" "Алесю" из динамиков
Поют, уж конюшину — косит Ясь,
И майонезом фирменным "Крастьянкою"
Народ "Крыницу" сдабривает всласть.

"Матешу" заедая "Санта-Бремором",
Его кладя на "Чапсы"-сухари,
И носят талер канторы колейные
Текущим курсом — две сто сорок три.

Платформа промелькнёт полста сто первая,
И снова замедляет ход состав.
Не Коммунарск то средь Славяносербии —
А Тереховка. Смирно. По местам.

Взираю я в закрашенного рыцаря
Служебном на заборе. Ветром флаг
Свисает, чуть лениво так колышимый,
Как кот хвостом, на лаву что приляг.

Идут. Здесь — строго. Не дай бог, и — высадят.
Иди потом и жалуйся пешком
В главк БелЖД, в управу пограничников,
Где виснет паутина с пауком.

Сереют формы, козыри зелёные,
Компьютером проводят паспорта...
Серьёзны лица, бейджи только с номером,
Другая — сразу видно — здесь страна.

Страна такая... Вы в ней — точно не были.
И вряд ли б вы смогли её понять.
Вид снова нарушается телегою,
Лишь в цвет иной у крамы коновязь.

Проблемы у попутчиков: в рождения
Свидетельства детей не внесено,
Но дети — вот вам крестное знамение —
Родные, и Чечерск их ждёт давно.

В жару вечернем — еле всё уладили.
Опять ругает всякий СНГ.
Всё, вышли. Проводницы, столь нарядные,
Сжимают древка жёлтые в руке.

Поплыл состав, иль здание модерное,
На двух где надпись языках, назад,
Лишь на платформе — сумки, женщин несколько,
Другого из вагона —
                все в слезах.



—

Уж ночь. Цикады нам сверчат на скрипочках,
Ночная муха нам в цимбалки бьёт.
Билетики мы в кассе взяли с Игорем,
Продолжил фотик вспышками отчёт.

Двойной шалаш вокзала с полуэркером —
Ни дать, ни взять, воздвигнут в нулевых.
Жаль, не дошли сюда пути от Лепеля,
Как то предполагалось до войны.

Мы поезд ждём. Романтика вандроўная.
Хоть километров — дюжина с крюком,
И, всё же, Будслав — уж в соседней области,
Столичной, где — республики партком.

Но нам в партком не нужно. Мы — паломники,
Мы — пилигримы, можно так сказать.
Пусть не пешком, как тысячи католиков
Идём страной — возвышенная стать.

"Ты веришь в бога, Игорь?". Крестик виден мне
На шее, на тесёмке он льняной.
"Монашки голой" с Вишезами Сидами
Панк-рок вдруг вспоминается лихой.

И как однажды в тихий час в детсадике
Согруппница спросила так меня.
Запомнив взгляд, что ей сказал — не знаю я,
Как и того, сегодня где она.

Ответ в гудке ночного скрылся поезда.
Не дизель, глянь, — а целый "Полоцк — Минск"!
Нам повезло, уляжемся на полках мы,
И пять минут — но сладостно поспим.

До Будслава. Твердыни католической.
Костёлу Лепеля собратом в нём костёл.
Проверены билеты проводницею,
Минута, лязг двери, состав пошёл.

Вдаль уплывает город Парафьяново,
Костёл и здесь белеет высотой...
Милиция ведёт платформой пьяного,
Хмельной июль две тысячи шестой.

Пути-дороги... Дружба трансграничная,
Леса, озёра, ягоды, грибы...
Не кроссинг-пост — в конвертах ярких письмами
Наш разговор не прерываем мы.

На переездах — звон сигнализации,
Скрипит вагона древний амменсдорф,
Вереньки, Илово — платформы-полустанции,
Мин. область. Будслав. Рыцарский престол.

Радушно солнце обнимает раницей,
Лучи короной светлой вниз линут...
И, нас оставив, далее отправился
Состав, не простояв
                и двух минут.



—

Местечко Будслав. Не над всякой картою
Склонясь, его б вы отыскать смогли.
Звездою Вознесенья Богоматери
Сияет всем костёл краям земли.

Сегодня — фэст. Содружья пилигримов
Сошлись сюда, под Приснодевы сень,
И, среди всех, и мы бок о бок с ними,
Жемчужиной пути — святочный день.

Читает патер проповедь с катэдры,
Старинный храм в прожекторов лучах,
О, не напрасны были километры
Дорог — во имя светлого сейчас.

Здесь Матерь Божья пред людьми предстала —
Гласит легенда средневечья лет,
Души твердыня искрится кристаллом,
Любовь — как сила, что сильнее — нет.

Поставы, Лепель, Симон и Алёна,
Ансамбль Гродно — замками стоят,
Где человека дух непокорённый
Блаженством окружён небесных врат.

Веротерпима Беларусь, и мирно
Конфессии живут здесь испокон,
Мечети, синагоги в ней хасидов,
Соборы православные, костёл.

Поодаль ветер полоскает польский
Собратьев зарубежных двуколор,
Колёсной лирой группа "Старый Ольса"
Прадавний в наши дни несёт фольклор.

Июльский месяц, звёзды над костёлом,
Над Минщины чудесным уголком,
И мы запомним этот фэст весёлый,
Собой страны что украшает дом.

Кто электричкой поутру уедет,
Кого автобус-лайнер увезёт,
Пешком в обратный взрослые и дети —
Паломники — отправятся поход.

И мы — пешком. Немного нам осталось
До цели живописной из природ,
Уж плещет голубой волною Нарочь
Вдали, и снова мы идём
                вперёд.



—
 
Вечерний зной. Как мраморная статуя,
Застывшая в вокзала витраже,
Недвижен Гомель. Узловая станция,
Локомотива смена на меже.

Провёзший Тереховку и Хоробичи,
На Щорс вернёт "фантом", на Ворожбу,
Под "Чебриковым" в Минск состав "Серёжею",
Стоянка — где-то двадцать пять минут.

Вот "Сож" московский на путях синеется,
Вот скорый подают на Петербург,
Здесь — место встречи с Киевом, Одессою,
И кольцевой здесь дизель пишет круг.

О, тихий Сож... Когда твоими водами
Смогу, в тебя нырнув, я быть омыт...
Лишь из окна вагона год от года я
Тобой любуюсь. Живописен вид.

Родился Игорь тут порой Чернобыля,
Спустя почти полгода, в Тигра год,
Отсюда же в столицу позже отбыл он,
Где Свислочи и Минки плёсы вод.

Троллейбусы и старые, и новые
Округлые — таких я не видал,
Кольцо... Динамик белорусской мовою
Уведомляет прибывших в вокзал.

Мороженое, пиво — ух, холодное! —
Гостинец встречный рушника земли,
Я снова здесь. И связь междугородная
По карточке за местные рубли.

Телкарта со спортивной базой Раубич,
Где золото олимпиады — цель,
Семь цифер тисну с кодом ноль семнадцатым,
И — слышен Игорь на другом конце.

В Малиновке дожди. Но нам помехою
Им вряд ли стать сегодня вечерком,
Ура. Пусть зданье, тронувшись, поехало,
Соединить — успел Белтелеком.

Проплыл спиной в окне вождь беломраморный,
Эпохи вдаль ушедшей рудимент,
Которая — в храненья словно камере
Осталась здесь. С жетонами монет.

А поезд едет. От Кутка заглавного
До Минска — ровно триста сорок семь
Железных вёрст. Багровым зноя знаменем
Закат венчает пущ полесских день.

Белеет аист, широко раскинувший
В полёте крылья, поезду вослед,
И позади — граница с Украиною,
И в стороне её с Россией
                нет.



—

Мой Игорь... Друг. Хороший и единственный.
Высокий, тонкий, смелый, словно тигр.
Едва ли понимает украинский он,
Играясь загранпаспортом моим.

Смешно в словах смещает ударения,
Читая "ы" с одной как точкой "и",
В дороге дальней, суть чья — приключение,
Привал. И в небе — пассажирский "Ил".

Здесь — воля. Вдалеке от пробок, сутолок,
Районов спальных серых микросхем,
БГУИРа — рассорбонны сверхкомпьютерной,
Искусственный где профиль-интеллект.

Мы с ним, как Сэм и Фродо в саге Толкьена,
Повсюду Мордор... золото кольца...
За срок короткий став лесными волками,
В привычный сложно будет быт врастать.

Озёрный берег подружил нас лепельский
В год Хартии — отсюда девять лет,
Шло время... нет, летело с ГЭСа бешенью,
Остался прежним — только горсовет.

И мы. В ещё края какие дальние
Пойти мы сможем, благо, их — с лихвой,
Пусть моря нет, пусть напряжёнка с пальмами,
Но — краше не найти земли родной!

"ПАМП", "Мистер Твистер", "Робинзон" — всем отдыхи
Организуют хай за рубежми,
Мы — Беларусь. Мы рождены свободными.
И здесь — свобода, чёрт её возьми.

Без ручки стержнем день вехую пройденный,
Княгинин, Кривичи — к ним под Бегомлем знак,
Ещё чуть-чуть — и вот оно, царь-озеро,
Байкал балтийский, Балатон в блатах.

Уж в рюкзаке — бутыль заждалась крымская,
Чей урожай — семьдевяностый год,
И ветер знамя нашей искпедиции
В финальной точке распахнёт вот-вот.

То алый стяг, квадратное полотнище,
Все пики яйл обшедшее в Крыму,
Что расшивал звездой отъезда ночью я,
В БГУИР вписав
                своё ЛНПУ.



—

Хит "Верасов" "Сойду на дальней станции".
Секрет четвёртый. Евдокия Лось.
Денисковыми книгофильм рассказами
Озвучивает песнь стальных колёс.

Состава тень от насыпи по правую
Сторонку родную — усходний бок,
Не отстаёт в пути до Минска-Главного,
Как на мопеде дядька в "Теремок".

Проносится на Гомель синей лентою
Электропоезд, мчась во весь опор,
И вторит мыслям хит Гладкова / Энтина,
Ещё б состав, где еду я, был скор.

Над реками размеров близких с Ворсклою
Марь вечера колышется, дрожит,
Мы пролетаем Буду-Кошелёвскую,
Что в путь ей вышел городок Давид.

Под Жлобиным форсирую Славутич я,
Днепровских братских колыбель сестёр,
Перрон завален мягкими игрушками
На станции. И домн вдали костёр.

Вот Красный Берег, детского концлагеря
Застенком ставший в дни военных лет,
Где пили кровь мучители проклятые,
И чёрным их делам забвенья нет.

Березина... Исток берёт свой в Докшицах,
А здесь — идёт под нами сухогруз,
Уносит рыбаков теченье мощное,
И проводница голосит — "Бабруйск!".

"Хочу в Бобруйск!" — в машинном зале вуза я
Соседу, слышал, повторял сосед,
Смеясь и ржа, Бебешкою с Арбузиком,
И непонятно, почему — хотел.

И где... Откуда... Разве что "жывотное"
На ум приходит, и "превед медвед" —
Пора масстехнологий беззаботная
Начала... уничтоживших весь свет.

Но это после. Здесь справляют до ночи
"Рок за Бобров" одноимённых пив,
А поезд мчится. Вот и Осиповичи.
"К Элизе" девять нот. Я снова жив.

Стоянка краткая, не выйти из вагона мне,
Перрон не чмокнуть минского конца
Дистанции, что в сердце мне взубрённая,
Как юбилей советов верейца.

Верхи и Талька — могилёво-минская
Меж ними грань. Звени, весёлый май!
Веленьем блуж пух падает перинами
Венед на горку техникумских Марьй.

Простор, объятый далями и ширями,
Хмар дождевых студёные края...
ДРЫЧЫ мелькнули с литерой отпиленной,
Их павилён с толпой хулиганья.

Село им вслед, всё так же вечно новое,
Град-спутник Руденск, равные поля,
Рыбцы за озерком, седь Михановичей,
Асеевки мачулищи коляд.

Я нем. Прорезал тишину глас радио:
"Друзья! Наш поезд прибывает в Минск!".
Чугуночный о.п. пустой громадою
Без остановки пригородных. Гимн.

Великий МКАД бетонными опорами
Как будто стен на Замковой горе
Стальных колёс усиливает хоры нам,
Мы в Минск въезжаем в ливневой заре.

За нами туча шла от Осиповичей,
И грянул гром, и хлынула вода,
Мой Минск... Как быть хочу не посторонним я
В тебе, и не уехать никогда!

Пусть где-то есть и Киевы, и Кошице
Шкалой-обманкой дряхлых радиол,
А для меня — прекрасней нету Лошицы,
Знак ударенья где над буквой "о".

Минск-Южный, Западный, Восточный, Северный,
Центральный, Главный, Пассажирский... Мой!
Аэродромной вдаль бегут троллейбусы
С Денисовской сливаясь исподволь...

Смешной сынишка Виктора Драгунского,
"Беларусьфильма" сшедший с кинолент...
Пост путевой, Араны... Мегаулица
Величиной с Дзержинского проспект.

Который там, вдали, ведёт в Малиновку,
Восемьсят первый бегает по нём...
Финал маршрута. Через поле минное,
Сюда прибыв, я снова перешёл.

Ход замедляет поезд мариупольский,
Я пьяный без несвижского вина,
Колонна мимо с свадебными пупсами,
Знак счастья... Синеокая страна...

В столицу сердца, что веков — за девять ей,
Я прибыл долгой колеёй стальной,
Все Казимиры позади, Малевичи...
С платформы Игорь
                машет мне рукой.



—

Покрытая бетонными асфальтами
Дорога Р58. Птичий шест.
К концу подходит подорожь, и жалко нам,
Что быстро так. И тихо на душе.

Всё те же сосны, ели вековые,
Рыжеющие россыпи лисиц,
Какой, скажите, Курманбек Бакиев
Таких красот властитель в мгле столиц?

И, будто мысли кто услышал наши, —
Автомобиля рокот позади.
Визг тормозов, и не пройти нам дальше,
Дорогу нам он перегородил.

Как говорят всю нашу жизнь, "крутою"
Была та "тачка", чёрных стёкол ряд,
И чёрная сама, в три цифры номер,
"Отели так заманчиво горят"

Из магнитолы. Глухо и со скрипом
Водителя едва раскрылась дверь,
И будто чёрный призрак выполз, выпал,
И следом — чёрный выскочил кобель.

Бульдог иль бультерьер — не разбираюсь
В породах, будь хоть шпиц, хоть волкодав,
Затихла вмиг обочина лесная.
И, полагаю, ехал он без прав. 

Стоит и смотрит, прямо перед нами.
Глаза, коль есть, тьма скрыла окуляр.
Нам показалось, мы его узнали,
И солнца блик на черепе сиял.

"Вы кто такие? Вы куда идёте
Моей дорогой, купленною мной?
Сейчас я буду вас топить в болоте,
Над мохом вздёрнув на сосне вон той!

Всего владыка я, болота, леса,
Всем господин я, даже тем, кто пан,
Сегодня снёс с утра последний крест я,
Где завтра — открываю ресторан.

Вкруг Нарочи воздвигну я ограду,
Скупаться хочешь — зелень мне плати,
А нет — тогда проваливай в Канаду,
Бульбашьей плоти коли от плоти.

Хозяин Минску я и Беларуси,
Тьфу, Белоруссии, навеки — так!
Уж очень скоро сеть "Рублёвский бусел"
Моя заполонит любой пятак,

Любой простор продам по сантиметру
Квадратному к ста тысячам один,
Вы — смертные, а я — а я бессмертный,
Товарищ, государь и властелин!

В моей карете — гайдуки с щитами,
Да без крыжей, что их я разломал,
С советским матом раздирая знамя,
Лишь классиков под тем что закопал!

Последней волей их... Слепые люди!
Не приняли хозяином меня,
Ну ничего. Теперь уже не будет,
Как было в их дурные времена.

Я — капитал, я всё подмял под бабки,
Да не вот эти, миллионы тыщ,
Ещё бы тут ходили с этой тряпкой,
Что я искоренил, вскочив, как прыщ!

Ниц предо мной! Моя приватна властность!
Пусть цуцик сжрёт вас, капает слюна,
Мой комитет! Моя госбезопасность!
Живыми — в землю их! Моя страна!".

Машинный зёв исторг лихую музыку,
Мурашки от которой и мороз,
Дугой скривилось небо постсоюзное,
И в плясе он — и всё с ним — затряслось.

Вприсядку под "Сам пью и сам гуляю",
Кружась под оцимбаленный рояль,
И — руки в бок — во славу государя —
Себя — под песню "Славься, Русь моя!".

И снова, снова... С свистом перемотки
Магнитных лент, першением помех,
Разверзся мир... Славянские обломки
Шар ослепляет адских дискотек.

Шоами инфернального сверхбисзнеса,
Где в путах все очередного "ЗА",
И позывными теплохода-призрака
Не жизнь, но тьма дышала нам в глаза.

Дома ногами попирая, храмы,
Изобразил как витебский мастак,
А в небе — гул, как если бы от "рамы":
Дугу прямоугольный кроет дах.

Как над дворца приземистым строением,
Возвдвигнутым того, чего в честь нет,
Лишь двоеглавья Сталина и Ленина
Когтями на окошке застят свет.

Перст сатаны вертел махину глобуса,
Изыскивая... и упёрся — вот.
На этом — всё. Пришла эпоха новая,
И обновила старостью народ.

"Стой!" — голос в небесах раздался зычный.
Оторопев, мы оглянулись вверх,
И видим — на коне крылатом рыцарь
На белом, с алой полосой — доспех.

В стальной перчатке стиснул меч он дланью,
Свободный гриву развевает вихрь,
И — в эпицентре мы грядущей брани,
Меж чуждых чёрных сил и меж своих.

Своих... Узбочьем конница светлеет,
Крылатой рати светлые стяги,
С друзьями здесь же — Вольский на "харлее",
Шесть струн — как арбалета тетивы.

В кошулях, свитах, жупанах — люд сирый,
Дреколье, вилы с-под брылей глядят,
Ведёт — мой тёзка, на Литве могилу
Обретший, как верёвкой — вздёрнул кат.

Христом, который в Гродно приземлился,
Народа предводитель — снова здесь,
Свободы, сердцу милой, и отчизны
Великая ещё не спета песнь.

Солдат отряды — тоже не за рабство —
Любое — жизнь отдавшие свою,
Отцы, творцы всей прозы лейтенантской
Сквозь пыль ромбкубоктаэдра — встают.

И с киноленты, в Лепельском что снята
Была районе — всяк её смотрел —
Во имя жизни, на штыках распятой,
Берёт врага подросток на прицел.

...Полуденное во весь рост над росстанью
Палит лучами солнце окоём.
Кружат буслы. Как будто — вид из космоса.
И на земле — мы с Игорем
                вдвоём.



—

Автовокзал. Корабль он словно полоцкий,
С одной пусть мачтой, парус-полукруг...
Сегодня — в большинстве микроавтобусы
Отсюда начинают свой маршрут.

"Радимичи" теперь — всё больше изредка,
Мелеет прежний пассажироток,
И, в целом, благосостоянье бизнеса
Давно пересадило всех в авто.

Ступени лестниц мраморных с перилами
Зеркальной стали, хоть в неё смотрись,
Шеренгой кассы выстроились длинною,
Билеты — вплоть до станции PARIS.

Как на щитке перрона заключительном,
По-моему, одном из тридцати,
Заклеено... Идут там вечно митинги,
Здесь нет которых, здесь — идут дожди.

Панно в полэтажа, всё из каменьчиков,
В нём — мудрость, поступь силы вековой,
Мужчины, дети, и быки, и женщины
На рубеже свобод всех и неволь.

Борьба... Стихи далёких предков мовою...
Взирай сколь хочешь, если время ждёт.
И дата — века с мировыми войнами,
Родного века предпоследний год.

С местами схема сообщенья местными,
Рованичи, Казеково на ней,
И сквозь Логойск идущая до Плещениц
Дорога та, что — нет её милей.

С перрона вид — на горке он возвышенной —
На дальний лес, хороший, полный див,
Где вольной грудью так счастливо дышится,
И новых сил — неистовый прилив.

Сомкнулось небо с направленьем лепельским,
Стен торцевых военные холсты,
У поворотов на Проспект — троллейбусы
И "МАЗы" синь-малиново-желты.

Однажды на скамейку эту сяду я,
Где и сейчас, приехав — просто так,
И долго всё пространство панорамою
Из этой точки буду созерцать.

К Лесным Озёрам и в совхозы ближние
Спешат пусть пассажиры с багажом,
На Силичей Швейцарью горнолыжную,
Сегодняшним будуется что днём —

Я не уеду. Только ближе к вечеру,
Автовокзал — отнюдь не "round o'clock",
Уйду пешком... Сказать мне больше нечего.
Таким прекрасным выдался
                денёк.



—

"Минск — Нарач". Мимо нас "Икарус" движется
Со шторами и дверью выдвижной.
БТ не на экране телевижэна,
А вот, гляди — сменяется волной

Волна. То голубая, то янтарная,
То розовая, час всё тот же как,
Не раз мы вспомним, скучными за партами,
Те волны в наших альмах-матерях.

Когда зимою, как волною, сменится
Глухой ноябрь, седьмого — выходной,
И стужа всех озёр затянет зеркальца,
Обув их в белый саван ледяной.

Летают в небе чайки нарочанские,
Все из легенд, из сказов, как одна,
Туда-сюда — береговушки-ласточки,
Что их жилища — в осыпи холма.

Плескает рыба — эх, не взяли удочек,
Толкут свой мак извечный комары,
Рука об руку прошлое здесь с будущим,
Миг настоящего, и в миге этом — мы.

Озёр здесь, в целом, трое; в перешейке мы
Меж Нарочью и Мястром, близ шоссе
С Гатовичами — вёскою-деревнею,
Где в лавке — соки фирмы "ABC".

В лучах заката волны — ярко-красные,
Постледника чарующий кристалл,
Завидует литовский пусть Диджясалис,
Иль Диджясалис — я как прочитал.

Что приткнут к краю ксер моих стотысячных,
Должно быть, Юроп там шоу маст гоу он,
Высоковольтной по меже границею
ЕС от Беларуси отделён.

Отчёркнут. Как, поедем, Игорь, "Штадлером"
На Вильнюс мы в грядущем ноль седьмом?
И горстью Нарочь пригубляю жадно я,
Её целуя, как родной свой дом.

И непривычны яркие созвездия
На чистом небе, в полночи зарю...
Спасибо, что тобой сошлись здесь вместе мы,
О, Беларусь! Я так тебя
                люблю!








—
—

Набором слайд — в "Распаде" как с Шакуровым —
Картинок ряд сквозь паузы темноты.
Проектор — время, серое ли, бурое,
Малиновы мечтания — пусты.

Как звон дурацкий Игорева "Сименса",
Включает что опять он и опять
В беседке, ныне кем-то местным свистнутой,
И как под ней — асфальтовый квадрат.

Я возвращаюсь триосьмьтретьим поездом.
Уж выжег август насыпей траву.
И сердце всё не может успокоиться:
Случилась ли дорога — наяву?

"Верблюды...", как читаем у Крапивина,
Которого у — в Минске сводный брат,
Да... Жаль, немал остаток "зайцев" в гривни мне
Уж не судьба, как видно, перегнать.

Хар. область. Никакая не республика.
Сосновый вечер. На душе — тоска.
Столица — позади, и от Чугуева
Почти б/о до Узло-КупянскА.

Безлюдовки озёра комсомольские,
Где путь дугой вдоль берега идёт,
Зелёные и белые колодези,
Поля и сосны... Вересковый мёд.

Промышленным гигантом социндустрии
Сплетенья рельс, развилок и мостов,
Руины только — вряд ли белорусские
Работавшей когда-то власти сов.

Пустые окон в кирпиче провалины,
Ржа труб, каких-то кабельных канав...
Садится солнце. И опять печали мне
Навстречу вышли. И опять я — прав.

Зачем с тобой мы, Игорь, лишь — нарезались
В шатре "Бярозка" лидском у штыка?
Где прямо под — торгуют книги с Геббельсом
И прочим рейхом. Вызнало — ЧК.

"СБ"... Не лучше б было, как условились
В двух тысяч пятом, этот путь — пройти?
Сталь гаражей, баллонами сбаёданных,
Дожди... дожди... дожди... дожди... дожди...

И вот — похмелье. Пусто. Одиночество.
Малиновка — издёвкой — за окном,
Где тот рождён, кого ношу я отчество,
Как в паспорте указано моём.

Всё — вымысел. Не сбылось путешествие.
Деревню Дружба с карты стёр МАПИД.
И лишь заглавьем Быкова ушедшего
Могу сказать, что мёртвым не болит.

Как Мележ, что с Моторой чаял встретиться,
А тот отсель в Норвегию попал,
Но, впрочем, оба — обрели бессмертие,
Не раз потом всходив на пьедестал.

В окне Ковыльный пролетает, Граково,
Коробкино, Гроза, Шевченко-Ю...
И безразлично мне, и одинаково —
Жить иль пропасть в степных пустынь краю.

Где дождь — раз в лето, если вовсе выдастся,
И пыль, и нет ни речки, ни озёр,
И города — и города, как Припяти,
Что ж мне так, Игорь, в жизни не везёт?..

Мелькнёт электропоезд по соседнему,
"Чернобылец", иль, может быть, "Эней",
Прощай же, друг. Женись, расти наследников
Под телефона вечный "Holiday".

Горит пятном Победы площадь радужно,
Ты стал "крутым", ты вырос — voila...
И не РБ меня — одна лишь бабушка
Ждала, ждала, ждала, ждала, ждала.





Р А Д Ы Ё
С В А Б О Д А
МЫ ТВАЕ ХВАЛI I ПОДЫХ
НЕ ПАКIНЕ НАС
НАДЗЕЯ
ТАМ ДЗЕ НЯМА ЦЕМНАТЫ
ВЕДАЮЦЬ НАС
БЕЛЫ СЬЦЯГ
ПА-НАД НАМI


РАДЫЁ
СВАБОДА
МЫ ТВАЕ ВУСНЫ I СЛОВЫ
ЦI ПАВIНЕН Я
БЫЦЬ ШЧЫРЫМ
ТАМ ДЗЕ НЯМА ЦЕМНАТЫ
СЛУХАЮЦЬ НАС
БЕЛЫ СЬЦЯГ
ПА-НАД НАМI


РАДЫЁ
СВАБОДА
МЫ ТВАЕ СЭРЦЫ I ВОЧЫ
Я I ТЫ
АДЫДЗЕМ НАЗАЎЖДЫ
ТАМ ДЗЕ НЯМА ЦЕМНАТЫ
СТРЭНЕМСЯ МЫ
БЕЛЫ СЬЦЯГ
ПА-НАД НАМI


РАДЫЁ
СВАБОДА
СМАГА НАМ ПАЛIЦЬ СЭРЦЫ
ГЭТА РАДЫЁ
СВАБОДА
ТАМ ДЗЕ НЯМА ЦЕМНАТЫ
НАША ВАДА
БЕЛЫ СЬЦЯГ
ПА-НАД НАМI





РАДЫЁ

СВАБОДА

МЫ ТВАЕ ХВАЛI I ПОДЫХ

НЕ ПАКIНЕ НАС

НАДЗЕЯ

ТАМ ДЗЕ НЯМА ЦЕМНАТЫ

ВЕДАЮЦЬ НАС

БЕЛЫ СЬЦЯГ

ПА-НАД НАМI







30.V. — 13.VII.2026.
1989 — 1990.