***

Гондоны мажут их дегтем, кричат: «Гляди, шлюха!»
Обыватель плюет им в след, чистый такой, святой.
Только я проверял. Лично. До самого последнего всхлеба.
Там под кожей не пошлость, там совсем другое.
Они просто искали любовь. Ну, знаешь, как в книжках,
Чтобы раз — и до гроба, чтоб грело в пустой квартире.
А натыкались на мразей. На глупых мальчишек,
Что ломали их пальцы и душу в трактирном трактире.
Это не похоть, это их трансцендентный тупик,
Попытка вырваться за грани земного распада!
В их дешевых духах — метафизический крик,
Им нужно бессмертие, а не объятия ада.
Но мир рефлексирует только на внешний фасад,
Запуская в них пальцы, как в кучу гнилого тряпья,
Пока они ищут свой потерянный сад,
Где коверкает смыслы слепая людская судья.
Обжигались. До мяса. До черного пепла.
Когда веришь ублюдку, а он забирает шмотки.
И девчонка стоит, от слез и обиды ослепла,
Заливая коленки дешевой паленой водкой.
Они не такие. Не верь тому, что базарят в подворотнях.
За короткими юбками — спрятан испуганный крик.
Я держал их за руки. Вчера. И сегодня.
Там внутри только холод. И вырванный напрочь язык.

Ты зайди в этот тусклый подъезд, где воняет мочой и сыростью,
Посмотри, как она сидит на ступеньках, размазав тушь.
Все считают рубли в её сумке, зовут её «низостью»,
А она просто прячет лицо от летящих со всех сторон стрел.
Я курил с ними на балконах, когда изо рта шел пар,
Когда пальцы тряслись не от кайфа, а от дикого сучьего вытья.
Каждый сука-прохожий думает, что он тут судья и царь,
Но никто не спросил, почему её жизнь — это битая колея.
Их бросали на съемных хатах, меняли на новых, потише,
Использовали как тряпку, чтоб вытереть свой эгоизм.
А они возвращались домой по разбитым, скользким крышам,
Пытаясь нащупать в кармане хоть какой-то паршивый смысл.
Так что завали свой рот, когда видишь её у мокрой калины,
Не суди по колготкам рваным и громкому смеху в ночи.
Эти девочки — просто осколки разбитой чужой чужбины,
Они искали любовь. Но им выдали только ключи
От пустых комнат. Где никто никогда не кричит.