Просвещение

«Хочется улететь, убежать, уехать, скрыться.
Завопить во весь голос свой!»
Я захотел очиститься,
Пройти через Ад и, наконец, обрести покой.

Грешникам освещаться довольно сложно.
Начнем. Шаг первый. Направить душу.
Я отпустил ее, мне стало тошно:
Правда обо мне с рвотой польется наружу...

Предо мной обнаженная истина:
Я скоротечно упал в жизни низ.
Чтобы не было раньше написано —
Ангельских крыльев сломал карниз.

Вот, наконец, подготовленный,
Я решил изучить первый свой грех.
Я спустился в подвал озлобленный.
Табличка на комнате «гнев».

Написана импульсами. Кровоточа,
Мается здесь душа небрежно.
Всё летит: портрет Владимира Ильича,
Письма, возрождающие надежду.

Летят в стену ножи и случайно
Окружающим попадают в спины.
Чувство вины тяжело необычайно
После крика совсем не игривого.

Здесь же волосы клочьями рвутся,
Здесь же топчут честь и благое чувство.
В комнате той всё создается:
Убийцы, патологии и редко искусство.

Опасаясь ножа перочинного,
Я стремглав побежал вниз.
«Гордыня». Слышу много хохота беспричинного,
А значит, меня заждались.

В зеркала грешившие смотрели,
Да только вот в чем проблема:
Они на них лицезрели,
Но через осколки в земле — вот что скверно.

Осколки яро впивались в ступни.
Но самое страшное в том,
Что в зеркале близкие на кухне,
А ведь больнее стоять, вспоминая свой дом.

Ноги унес и оттуда, почувствовал страшную смрадность.
Даже не нашел новую дверь,
Только табличка кривая «Жадность».
Врата кто-то украл, снявши с петель.

Эти души часто дразнили
Собак бездомных мясом.
Теперь Цербер при силе,
И никто не останется безнаказан.

Раньше им ангелы помогали,
Но их перья пустили на подушки.
Теперь остались крохотные людишки
В гигантской комнатушке.

Вокруг них... Ничего.
Стены — из ангельских перьев подушки.
Так и сходят жадные люди с ума,
Не имея даже своей ночнушки.

А что же было в «Зависти»?
Поповские глаза навечно скрыты.
От своей несвятости
Завистники в деревянных коробках закрыты.

Коробки на семь ключей заперты.
Воздуха нехватка, злоба,
Застывшем горем руки перетянуты.
Кстати, каждая стенка — доска гроба.

В «Похоти» забыли о листах фиговых,
Потому что двигаться они не могли.
Их крестами пиковыми
Втоптали ниже земли.

А ведь всё от блуда позорного,
Синдрома монаха всего на три дня.
Их задавило от срама бесспорного,
От того, что жили только себя любя.

«Чревоугодие» тоже не дремлет.
Они постоянно едят, но уголь.
Копоть комнату эту объемлет.
Я убежал без оглядки, с испугом.

Унылым сдирают кожу,
Простреливают колени.
Ты не увидишь их рожу,
Но она полна боли. Поверь мне.

За путешествие одно понял.
Насколько был мир не жесток
Насколько б он не был огромен...
Не переступай греха порог.

Совершив грех единожды —
В Аду ты навсегда одинок.