В бездну отчуждения...

(Повесть-предупреждение)

ОТ АВТОРА / ПРАВОВАЯ ОГОВОРКА

Все персонажи, имена, локации и события, описанные в настоящем цикле рассказов, являются художественным вымыслом и собирательными образами. Любые совпадения с реальными событиями, фактами биографий, а также с ныне живущими или когда-либо жившими людьми являются абсолютно случайными и непреднамеренными.Данное произведение создано исключительно в художественных и просветительских целях как социально-психологическое исследование современных общественных тенденций. Автор не преследовал цель изобразить конкретных лиц или нанести ущерб чьей-либо репутации.

В БЕЗДНУ ОТЧУЖДЕНИЯ (Цикл рассказов-предупреждений)

Аннотация.
 
Мы растим их в любви, учим состраданию, вере и верности, надеясь стать для них опорой. Но что происходит, когда наши повзрослевшие дети — успешные, умные, объехавшие полмира — вдруг оборачиваются к нам ледяным фасадом чужих людей?
Этот цикл рассказов — пронзительный манифест-предупреждение для каждого родителя. Это хроника незаметной, но страшной катастрофы поколения, которое за сытый комфорт, виртуальные победы и фальшивые «личные границы» платит самую высокую цену — собственную душу.
Как из чутких и добрых сыновей вырастают технократичные циники, готовые откупиться от больной матери банковским переводом? Как мужская воля ломается о железную хватку чужого расчета, превращая родную кровь в ледяное отчуждение?Эта книга не для детей. Она для мам и пап, которые прямо сейчас держат за руку своих маленьких «принцесс» и «компьютерных гениев». Она о том, как вовремя разглядеть капканы цифрового века и не позволить своим детям сорваться в бездну, где больше нет места вечным общечеловеческим ценностям.

Вход в лабиринт.

Часть 1. Тройная плата.

Матвею было семь, когда в доме появился первый планшет.До этого он был удивительно «теплым» ребенком. Он мог часами разглядывать божью коровку на дачной грядке, заливисто хохотал, когда отец подбрасывал его к потолку, и всегда прибегал обнять маму, если видел, что она устала после работы. У него были живые, пытливые глаза и чуткое, отзывчивое сердце.— Пусть осваивает технологии, сейчас без этого никуда, — гордо сказал отец, вручая сыну блестящую черную пластину. — Будущий айтишник растет. За этим — весь мир.Сначала всё казалось безобидным. Мальчик играл в развивающие игры, собирал виртуальные кубики. Родители даже радовались: в доме наступила долгожданная тишина. Больше не нужно было бесконечно читать вслух сказки, собирать разбросанный конструктор, отвечать на миллион детских «почему». Ребенок был «занят».Они не знали, что виртуальный мир жаден — он не хочет делиться. Он завлекает, дразнит новизной, смеется и издевается, забирая ребенка целиком. Первая плата, которую взял компьютер, была незаметной. Это была плата телом.Через год Матвей перестал проситься на улицу. Зачем бегать за мячом во дворе, если в сияющем экране можно управлять целой футбольной командой одним движением пальца? Его плечи осунулись, лицо приобрело бледный, восковой оттенок, а движения стали дергаными. Мама пыталась забрать планшет, звала гулять, но в ответ впервые столкнулась с глухой, недетской яростью. Мальчик кричал, топал ногами и смотрел на мать как на злейшего врага, который пытается отнять у него самое дорогое.— Ну ладно тебе, перерастет, — успокаивал отец. — Все сейчас так сидят. Время такое.Второй платой стал разум.К двенадцати годам Матвей учился блестяще, но как-то механически. Он щелкал задачи по математике и программированию, как орехи. Компьютер стал его кумиром, единственным авторитетом. Из его речи исчезли живые образы. Он больше не читал книг — они казались ему слишком медленными, скучными. Он перестал замечать красоту вокруг. Живой мир стал для подростка лишь досадным фоном, мешающим сидеть в сети.А к пятнадцати годам пришло время самой страшной, третьей платы. Компьютер забрал душу.

Часть 2. Сбитая программа

К четырнадцати годам Матвей окончательно уверовал в свою исключительность. В своей комнате, за закрытой дверью, он был богом. Экран послушно отражал его волю.-Я — компьютерный гений!-частенько напевал он, себе под нос. Его распирала гордость. Он чувствовал себя архитектором новых миров, титаном мысли, который оставит далеко позади всех этих «обычных» людей с их примитивной работой.В один из субботних дней в дверь его комнаты тихо постучала мать. Она выглядела уставшей, в руках у нее был пакет с бытовыми отходами.— Матвей, вынеси, пожалуйста, мусор. Отец на смене, а у меня спина разболелась. Матвей даже не повернул головы. Его пальцы бешено летали по клавиатуре, глаза горели лихорадочным блеском. В наушниках гремели взрывы.— Мама, видишь, я занят! Если я отвлекусь, меня гоблины ранят! Мне секунды не хватит — и вся миссия провалена! Дверь тихо закрылась. Гоблины на экране были важнее...Гордыня росла вместе с ним, а вот мужские руки оставались слабыми, изнеженными. Отец, простой и работящий человек, у которого в гараже каждый инструмент знал свое место, пытался привить сыну базовые навыки. Как-то летом на даче перекосило старую деревянную калитку.— Сынок, бросай свой ящик, пойдем поможешь, — позвал отец. — Надо петли перекрутить. Мужчина должен уметь руками работать. Матвей вышел на крыльцо с глубоким вздохом одолжения. Отец протянул ему тяжелый, пахнущий металлом молоток. Матвей взял его двумя пальцами... Рука парня заметно дрогнула под тяжестью инструмента. Он попытался ударить по гвоздю, но промахнулся, больно ушиб палец, со злостью швырнул молоток в траву и скривился.— Что за дикость? — высокомерно процедил он, глядя на отца свысока. — Зачем мне это? Я заработаю на коде миллионы и найму тех, кто будет забивать мне гвозди. Твой молоток — это прошлый век.
Завалы на его столе росли. Огрызки яблок, пустые кружки с засохшим налетом от чая, вороха пыльных бумаг со схемами кодов плотным кольцом окружали его светящийся монитор.
Мама снова заглянула в комнату, с трудом сдерживая вздох:— Сын, ты лучше всерьёз за уроки возьмись! И в завалах своих на столе разберись!  Ну по дому помочь можно всё же хоть раз?! Матвей со стоном сорвал наушники. На его лице было написано такое искреннее страдание, словно его подвергли пытке.— Мама! Вот ты опять о своём! В который уж раз ты мне сбиваешь программу! Я был в шаге от написания уникального скрипта! А ты со своими уроками и уборкой... Только слышу с утра: «Помоги мне, сынок!»... Мам! Хотя бы скажи, где лежит молоток?!
Ты требуешь от меня мужской помощи, а сама даже инструмент в доме организовать не можешь! Мама застыла в дверях. Сын, который кичился тем, что знает архитектуру сложнейших операционных систем, сидел посреди собственной комнаты и высокомерно требовал, чтобы ему указали координаты обычного молотка, который всю его жизнь лежал на одной и той же полке в кладовке.Ему было проще обвинить мать в том, что она «сбивает программу», чем оторвать взгляд от экрана, встать и сделать хотя бы одно реальное дело для своей семьи.Отец, наблюдавший эту сцену из коридора, лишь тяжело покачал головой. Он понял то, чего мать пока не осознавала: вопрос «где лежит молоток» был манифестом нового поколения.
Они не собирались искать молотки. Они собирались смотреть на тех, кто держит эти молотки, как на отсталых неудачников. И эта бытовая инвалидность со временем превратится в ледяное презрение к родителям, которые «не смогли вписаться в рынок».

Часть 3. Эмоциональные калеки

Матвею исполнилось двадцать пять. Всё случилось точно так, как он и предсказывал: диплом престижного вуза, стремительный взлет в международной IT-компании, солидная зарплата в валюте. Он купил квартиру-студию в стиле минимализма, где не было ни одной семейной фотографии. Его жизнь была похожа на идеально отлаженный часовой механизм. Но в этом механизме не было места для человека. Сверстники заводили семьи, встречались, ссорились, мирились. Матвей же смотрел на это с высокомерным недоумением. Реальный мир казался ему слишком хаотичным. С девушками он общаться не умел и боялся этого. В компьютерной игре всегда можно было сохраниться или начать заново. В живых отношениях не было кнопки «перезагрузка». Там нужно было открывать душу, рисковать, чувствовать чужую боль. А его душа давно была заперта в железную клетку монитора.Пока в его жизни не появилась Юля. Она была совсем другой — живой, искренней, с теплыми глазами. Она полюбила в Матвее то, что когда-то скрывалось глубоко внутри — того самого маленького мальчика.Она пыталась достучаться до него сквозь его вечные наушники, сквозь его холодные, циничные рассуждения о том, что «любовь — это просто химическая реакция в мозге». Однажды вечером, когда он в очередной раз раздраженно отмахнулся от неё, углубившись в написание очередного сложного кода, Юля подошла со спины. Она тихо обняла его за плечи, прижалась щекой к его прохладной шее и прошептала слова, которые родились в самой глубине её любящего сердца:— Матвей... Я бы хотела нырнуть в мыслей твоих самую глубь. Я бы прошла сквозь глаза прямо туда — в центр тебя... Я бы устроила там сбой всех систем и всех программ. Код свой ввела бы я вновь... Только весна, только любовь!В комнате повисла звенящая тишина. Эти слова на секунду действительно сотворили чудо. Внутри Матвея что-то дрогнуло. Какая-то старая, заржавевшая струна в его душе отозвалась тихим, болезненным эхом. Ему вдруг захотелось повернуться, обнять её, расплакаться и признаться, как ему самому одиноко и страшно в его стерильном цифровом замке.Но броня гордыни и привычного цинизма оказалась сильнее. Матвей медленно снял её руки со своих плеч. Его лицо снова стало масочным, холодным.— Юль, ну что за инфантильный пафос? — ровно сказал он, возвращаясь к клавиатуре. — «Сбой систем», «весна»... Это просто нерациональный романтизм. Не сбивай мне график, у меня через час релиз приложения. Иди посмотри сериал или закажи себе что-нибудь на маркетплейсе, я оплачу.Юля отступила на шаг. Она смотрела на него и понимала: перед ней сидит красивый, умный, богатый молодой мужчина, который объездил полмира. Но он — мертв. Юля молча ушла в ту ночь. А Матвей остался один в сиянии своего монитора. Его программа работала безупречно, без единого сбоя. Вот только жить в этой программе было некому.

Часть 4. Закрытый тикет

Прошло еще десять лет. Матвею (которого коллеги теперь звали на западный манер — Мэтт) исполнилось тридцать пять. За его плечами были Бали, Лиссабон, Дубай и полная уверенность в том, что он поймал бога за бороду.Он сидел на кухне в родительском доме. Оттуда доносился ровный, уверенный гул английской речи, щелканье клавиш и короткие звуки уведомлений. Для него это был обычный спринт, удаленка. Только декорации сменились: вместо привычной съёмной квартиры с видом на «Сити» — старая родительская кухня с запахом лекарств. Его мать стояла у плиты. Сердце после тяжелого инфаркта работало с трудом, как старый, изношенный мотор, каждый шаг отдавался глухой слабостью в груди. Но сын приехал. Он испугался, когда ему позвонили из больницы, сорвался, примчался на неделю. И эта неделя для неё, несмотря на болезнь, была тихой радостью. Ей хотелось согреть его, как в детстве. Она осторожно, стараясь не шуметь кастрюлями, чтобы не сорвать ему важный «митинг», ставила на стол тарелку с горячим супом. Матвей вышел, не выпуская из рук телефон. Экран светился графиками.
Он быстро, механически съел суп, едва заметив вкус.— Спасибо, мам. Всё супер. Мне бежать надо, созвон с Сиэтлом.Она посмотрела на него — взрослого, успешного, в дорогом худи. Глаза те же, из детства, но взгляд… взгляд скользил мимо. В нём не было сочувствия к её бледности. Было только глухое раздражение от того, что привычный ритм его жизни нарушен чужой слабостью.Вечером он уехал. Пожелал здоровья, поцеловал в щеку — быстро, дежурно. Словно поставил галочку в приложении. Задача выполнена, визит вежливости нанесён. Тикет закрыт.
А через два дня случился тот самый телефонный звонок. Мать позвонила просто услышать голос. Спросить, как добрался. Поделиться тем, что давление опять скачет, а в груди как-то пусто и страшно. Ей нужен был не перевод на карту, ей нужно было простое: «Мам, я с тобой. Всё будет хорошо».
Но на том конце провода, на заднем плане, едва слышно прошелестел голос его жены, Алины: «Опять это токсичное чувство вины? Скажи ей про личные границы». И Матвей послушно перевел этот презрительный шепот на свой «прогрессивный» язык.— Мам, ну давай только без этого, — раздался в трубке его ровный, отстранённый голос. — Не надо спекулировать своей болезнью. У многих случается инфаркт, это медицинский факт, возрастные изменения. Я не могу постоянно к тебе ездить, у меня проекты, контракты, мы планируем отпуск в Риме. Я же перевёл тебе деньги на лекарства и хорошего врача. Чего тебе ещё нужно? Личные границы надо уважать.
В трубке пошли короткие гудки. А на экране телефона матери высветилось пуш-уведомление от онлайн-банка: «Зачисление. Перевод от: Матвей П.» Цифры. Просто цифры вместо души.

Хрустальный фасад

Фарфоровая чашка лежала в её руке безупречно — тонкие, ухоженные пальцы с идеальным французским маникюром едва касались ручки, как учили в тех самых модных блогах об этикете. Кристина держала осанку. Спина прямая, подбородок чуть приподнят, взгляд устремлен в окно кофейни, словно она позировала невидимому художнику. На ней был шелковый костюм пастельного оттенка, мягко ниспадающий на колени. Со стороны она казалась ожившей картинкой из журнала о жизни высшего общества — утонченная, хрупкая, знающая себе цену леди.
Её подруги, Алина и Вероника, сидели напротив. На столе, между тарелками с десертами, украшенными сусальным золотом, царил безупречный порядок. Никакой суеты. Каждое движение было выверено, каждый наклон головы — отрепетирован перед зеркалом. Они разговаривали негромко, певуче, стараясь растягивать гласные, как это принято в определенных кругах.
— В Лиссабоне в этом сезоне совершенно особенный свет, — Кристина мягко улыбнулась, прикрыв глаза, словно воскрешая в памяти португальское солнце. — Он такой... кинематографичный. Жаль, что архитектура там местами слишком обветшалая. Не хватает лоска.— Да, милая, — согласилась Вероника, изящно поправляя прядь безупречно уложенных волос. — Глаз спотыкается о несовершенство. Хочется, чтобы всё вокруг соответствовало внутреннему стандарту.Они кивали друг другу, и этот обмен репликами напоминал изысканный танец.
Но если бы случайный наблюдатель присмотрелся чуть ближе, хрустальный фасад начал бы давать едва заметные трещины. Взгляд Кристины, устремленный на улицу, не задерживался на лицах прохожих или кронах деревьев. Он мгновенно фиксировал бренды. Сумка проходящей мимо женщины, марка припарковавшегося автомобиля, эмблема на чужих часах — её глаза сканировали пространство, как лазерный дальномер, вычисляя стоимость чужого существования. Эта привычка была автоматической, почти хищной, и в эти секунды её лицо теряло девическую мягкость, становясь жестким, как у оценщика в ломбарде.
На секунду Кристина отвлеклась, чтобы сделать глоток. Её губы, чуть более пышные, чем создала природа, коснулись края чашки. След от помады остался ровным, но само это прикосновение выдавало напряжение: мышцы лица, привыкшие удерживать нужную, «правильную» форму для селфи, на мгновение застыли, превратив улыбку в холодную гримасу.
— Кстати, о стандартах, — Вероника наклонилась ближе, и её голос чуть видоизменился, потеряв прежнюю певучесть. В нём прорезались жесткие, сухие нотки. — Ты видела, что выставила в сторис Мари? Этот её новый... спутник. Боже, какие у него туфли. Из прошлой коллекции. И это после того, как она три месяца рассказывала о его инвестициях. Какое дешевое притворство. Кристина тихо, как-то слишком сухо рассмеялась. Этот смех не шел из груди, он оставался на уровне губ — короткий, гортанный звук.— Милая, ну что ты хочешь от девочки из пригорода? — в интонации Кристины проскользнуло то самое высокомерие, которое невозможно скрыть никаким шелком. — Там генетическая неспособность отличать класс от подделки. Она просто приспособленка. Думает, если надела правильный бренд, то стала частью нашего мира.
В этот момент её телефон, лежавший экраном вниз на мраморной столешнице, глухо завибрировал. Кристина поморщилась, словно от зубной боли. На экране высветилось простое, безликое слово: «Мама». Никаких смайликов, сердечек — просто сухая констатация факта.Она не стала поднимать трубку сразу. Медленно, демонстрируя подругам абсолютное самообладание, она отпила еще глоток чая.
Телефон продолжал настойчиво жужжать, нарушая стерильную гармонию стола.— Извините, девочки, это домашние, — со снисходительным вздохом произнесла Кристина. Она ответила на звонок, но её голос, только что бывший певучим, мгновенно стал ледяным и плоским, словно она разговаривала со стажером, нарушившим дедлайн. — Да, мам. Я занята. Быстрее, если можно, у меня встреча. Она нажала отбой. На лице не отразилось ни тени смущения или жалости к матери, чей голос дрожал от усталости.
Кристина аккуратно положила телефон обратно, вернула лицу прежнее выражение утонченной задумчивости и посмотрела на подруг.— На чем мы остановились? Ах да, про Мари... Знаешь, Вероника, меня всегда поражало, как люди не умеют быть благодарными за то, что им дает жизнь. Столько неблагодарности вокруг, правда? Подруги согласно закивали. В окне кофейни отражались три безупречные леди. Но телефонный звонок матери был сброшен, тема чужих денег исчерпана, и благородная сдержанность начала незаметно осыпаться, как дешевая штукатурка.
 Расслабившись в полумраке зала, «принцессы» перестали держать осанку. В их позах проступило нечто вульгарное, ленивое. Вероника обмякла на стуле, её безупречная спина ссутулилась, а холеный пальчик с острым ногтем начал методично и скучающе помешивать оливку в бокале с мартини. Алина, забыв о правилах хорошего тона, достала из сумки пудреницу и принялась размашисто поправлять макияж прямо над столиком, стряхивая мелкую химическую пыль на недоеденный десерт с сусальным золотом. Кристина раздраженно дернула плечом, с грохотом водрузила свою тяжелую брендовую сумку прямо на мраморную столешницу, подвинув чашки, и криво усмехнулась. Её губы, лишенные в эту минуту отрепетированной улыбки, неприятно сузились, обнажив холодную, хищную складку у рта.
И тут входная дверь кафе мягко звякнула.В зал вошел Он. Высокий, безупречно одетый молодой мужчина. В его небрежной, но дорогой манере носить пиджак, в уверенном развороте плеч и тяжелых часах на запястье угадывался тот самый статус, который эти девушки вычисляли за версту. Он был респектабелен, спокоен и явно принадлежал к миру больших возможностей.
В ту же секунду за столиком произошло настоящее волшебство.Словно по команде невидимого режиссера, три увядшие фигуры мгновенно ожили. Шеи и спины девушек выпрямились струной, вернув им прежний королевский силуэт. Бокал с мартини был оставлен в покое, пудреница с тихим щелчком исчезла в глубине сумки, которая мягко и незаметно скользнула с мраморного стола на соседнее кресло.
Кривые, ленивые усмешки в одно мгновение растворились, уступив место полупрозрачным, загадочным улыбкам Моны Лизы. Нарощенные ресницы затрепетали, взгляды наполнились кротким, ангельским светом.Они снова стали леди. Программа перезапустилась без единого сбоя. Капкан был взведен, и три красивые, стильные хищницы замерли в идеальных позах, готовые начать новую охоту за чужим успехом.

Разрыв.

1.Железный шелк.

Егора воспитывали в тишине и уважении. В их доме мужчина рождался для того, чтобы созидать и защищать. Отец научил его труду, мать — чуткости. К своим тридцати двум годам он стал ведущим инженером-архитектором, человеком, чьи проекты меняли облик городов. Он зарабатывал честно, жил скромно, а в его глазах, несмотря на высокий статус, оставался всё тот же чистый, немного детский свет. Он искал душу. И именно эта чистота сделала его идеальной мишенью.
Рая появилась в его жизни мягко, почти незаметно. Она приехала в столицу из далекого степного городка, имея за плечами диплом провинциального вуза и нечто гораздо более весомое — абсолютную, монолитную хватку существа, решившего выжить любой ценой.
Внешне она казалась Егору воплощением той самой девической скромности, о которой молилась его мать. Она тихо слушала его рассказы о чертежах, заглядывала в глаза, носила простые платья и вкусно готовила. Но пока Егор парил в облаках своей влюбленности, Рая вела точный, гроссмейстерский расчет. Его московская квартира, его стабильный доход, его мягкий, уступчивый характер — всё это было изучено под невидимым микроскопом её практичного ума.
Смена декораций произошла сразу после того, как в паспортах были поставлены штампы. Мягкий шелк её характера в одночасье обернулся кованым железом.Первый удар, тихий и расчетливый, был нанесен по связующим нитям — по его родителям. Рая действовала не грубостью, а тонким, вкрадчивым внушением.
— Егорушка, — ворковала она вечером, расчесывая волосы перед зеркалом. — Твоя мама, конечно, святая женщина. Но её постоянные советы... они разрушают наши личные границы. Мы ведь строим нашу семью. Зачем нам этот груз прошлого?
Егор, привыкший доверять любимой женщине, соглашался. Ему казалось, что это и есть взросление. Он не замечал, как постепенно, неделя за неделей, Рая сворачивала его волю в бараний рог. Её хватка была смертельной именно потому, что она маскировала её под заботу о нём.
Она взяла под контроль его счета, его расписание, его звонки. Если он пытался настоять на своем, в ход шла тяжелая артиллерия — ледяное молчание, демонстративные слезы и фразы об «обесценивании её чувств». Честный, домашний парень, способный управлять огромными строительными объектами, дома становился растерянным ребенком. Он отчаянно пытался заслужить её одобрение, не понимая, что для Раи он был не мужчиной, а завоеванным трофеем, плацдармом, который нужно удержать любой ценой.
Финальный излом произошел в день рождения его отца. Родители ждали их за накрытым столом в своем уютном, пахнущем пирогами доме. Егор уже держал в руках ключи от машины, когда Рая, одетая в домашний халат, медленно опустилась на диван.— Егор, я не поеду, — тихо, с надрывом произнесла она. — У меня так сильно давит в висках. И вообще... мне тяжело находиться там, где меня постоянно оценивают. Твоя мать смотрит на меня как на чужую. Выбирай: или я и мой покой, или твои бесконечные обязательства перед прошлым.
Егор застыл в дверях. В его руках были ключи, а в душе — страшная, разрывающая пополам пустота. Он посмотрел на жену. На её лице не было боли — там застыла глухая, упрямая решимость хищника, который ни за что не выпустит добычу из зубов. Она отсекала его от корней не из злости, а из инстинкта доминирования: одиноким, оторванным от материнского благословения мужчиной управлять гораздо легче.В тот вечер он остался. Он позвонил матери, и его голос, всегда уверенный и теплый, звучал глухо, чуждо и надтреснуто. Он соврал про срочную работу, про дела.
Положив трубку, Егор подошел к окну. Рая уже спокойно листала журналы, конфликт был исчерпан, её власть утвердилась еще на один шаг.
А этот успешный, талантливый молодой человек стоял у стекла и чувствовал, как из его мужских рук, из его сознания уходит та самая живая сила, которую в него вкладывали поколения предков. Капкан захлопнулся. Настоящий, живой Егор медленно умирал в этом стерильном браке, превращаясь в послушное орудие чужой, не знающей пощады провинциальной хватки.

2.Условия отчуждения.

Слова, которые Егор произнес в тот вечер на маленькой родительской кухне, упали как тяжелые, грязные камни. Он стоял у двери, даже не сняв куртки, словно боялся испачкаться о тепло этого дома.— Вы сами по себе, а мы сами по себе, — чеканил он чужим, механическим голосом. — У вас своя семья, у нас — своя. Не нужно лезть в нашу жизнь.
Родители застыли, оглушенные, не веря собственным ушам. Они смотрели на своего домашнего, доброго мальчика и не узнавали его. Из его глаз исчез тот самый свет, осталась лишь упрямая, заученная жесткость. Постепенно, шаг за шагом, общение сошло на нет. Рая праздновала тихую победу. Знакомым она со вздохом благородной мученицы говорила: «Мы просто не сошлись характерами. Они меня бесконечно оценивают... Бывает, даже оскорбляют». И эта ложь, повторенная сотни раз, въелась в сознание Егора, став его собственной «правдой».
Когда мать звонила ему, он грубил в трубку, обрывал на полуслове, не желая ничего слушать и выяснять. Ему было проще раз в месяц перевести «денежку» на телефон, откупаясь от совести, чем впустить в себя живую родительскую боль.А потом Рая забеременела.
Это великое, святое таинство они скрыли от родителей, как государственную тайну. Родители жили в неведении, продолжая каждый вечер молиться за своего заблудшего сына и его жену.О рождении внучки мать узнала случайно, от  родственников.
— Поздравляем, у вашего Егора дочь родилась! — весело прокричал голос в трубке. Мир матери рухнул в одночасье. Слезы брызнули из глаз, сердце сжалось от невыносимой обиды. Зачем? За что? Ведь между ними и Раей никогда не было ни ссор, ни разборок. Они всегда принимали её, старались угодить.
Когда мать, подавляя рыдания, позвонила поздравить сына, Егор ответил твердо, без тени сомнения:— Вы же всегда относились к Рае с подозрением. Это её оскорбляло!— И как же теперь, сынок? Ведь будет трудно с младенцем-то? — тихо спросила мать, пытаясь сквозь его лед пробиться к его прежнему, заботливому сердцу.— Ничего, мы справимся, — отрезал сын холодным, чужим голосом.
Время шло. Душа матери не выдержала — истосковалась по крошечной внучке, по родной крови. Она набралась смелости и попросила разрешения приехать, хотя бы просто взглянуть на малышку.— Мы не хотим вас видеть, — сухо раздалось на том конце провода. Наступила пауза, а затем Егор, ведомый невидимой, но железной рукой своей «мудрой» жены, добавил: — А если вы захотите приехать, вы должны будете соблюсти наши условия.— Хорошо... какие условия? — растерянно, мертвея от горя, прошептала в трубку мать. На этом моменте связь прервалась.
Бездна сыновней слепоты поглотила Егора целиком. Под влиянием «святого ангела» из степного городка чуткий, умный мужчина превратился в ледяного исполнителя чужой воли. Он и не заметил, что, выстраивая «условия» для собственной матери, он выстроил стену между собой и Самим Богом.
Его маленькая дочь будет расти в этом стерильном, эгоистичном мире, впитывая ложь и предательство с первых дней жизни. И Егор еще не знает, что через двадцать-тридцать лет его собственная дочь придет к нему и скажет те же самые, когда-то заученные им слова: «Ты сам по себе, отец, а я сама по себе. Соблюдай мои условия».
Потому что закон духовного сева и жатвы неумолим.