Мой Каспий

Глава 7. Скалы Култука

Пляжем для избранных был Култук. Не потому что запрещалось на нём бывать, а лишь из -за того, что он был очень далеко — сам путь туда требовал времени и сил, но от этой усталости потом только острее чувствовалась награда. Я была там всего пару раз — моя компания туда не ходила, поэтому я увязалась за сестрой ради чистого любопытства. И оно действительно не могло не очаровать.

Это очень красивое место с высокими скалами, которые будто сторожили берег, вздымаясь к самому небу. Их тёмные бока ловили закатные лучи, вспыхивая рыжими и багровыми отблесками, а внизу у подножия море билось о камни с особенной торжественной силой.

Сюда мы чаще всего ходили с ночёвкой: долго добираться — не успеешь насладиться красотой и морем. Мы собирали нехитрый скарб — одеяла, хлеб, помидоры, соль — и отправлялись в путь. Выходили засветло, чтобы палящее солнце не застало в дороге.

Дорога шла прямо по берегу моря. Справа тянулось само море — ленивое, спокойное, оно словно провожало нас до самой цели. Слева стоял настоящий действующий маяк. Его свет полосовал утренний туман над водой, но нам нужно было дальше, к самим скалам, которые виднелись ещё лишь синеватой полоской на горизонте. Кругом был только песок, выжженный солнцем.

Чуть дальше, на небольшом возвышении, стоит памятник русским морякам, утонувшим в прибрежных водах Апшерона в 1857 году. Как-то не хотелось обходить это место стороной. Оно словно напоминало: Каспий бывает разным. За всей этой невероятной красотой скрывается строгая память о тех, кто не вернулся. Говорят, именно после той трагедии здесь и появился маяк, поставленный как вечный часовой. Мы останавливались там ненадолго, замолкали, отдавая дань уважения, а потом шли дальше — спускаться к воде.

И вот оно — долгожданное море вблизи. Воздух здесь был не просто гуще — он был вкуснее, запахи острее, а прибой звучал глубже, рождая особое эхо между скал.

Здесь в воде часто встречались змеи. Я ни разу их толком не разглядела — только мелькание тёмных силуэтов под водой да то, как вдруг становилась чужой настороженной сама вода.

Мы замирали на краю, вглядываясь в прозрачную глубину. Шаг. Ещё шаг по мягкому песку у кромки. Вода под ногами казалась уже совсем чужой, скрывающей в себе темное движение. Было страшно: в такие минуты каждый всплеск заставлял сердце сбиваться с ритма, и даже знакомый запах соли и водорослей становился тревожным. Но красота места брала своё — скалы тянулись к небу, солнце дробилось в волнах, и даже наш страх казался естественной частью этого дикого мира.

Именно здесь, на Култуке, я впервые нырнула со скалы, уходящей из-под ног прямо в бездну. Сердце пропустило удар, пока я смотрела в темную воду. Но всё, что меня пугает, я привыкла брать на абордаж. Выдох — и шаг в пустоту. Это был чистый восторг падения. И это был уже не просто прыжок — это был мой личный вызов этой равнодушной каменной громаде.

Сейчас наши скалы недоступны — частная собственность. Обнесены глухим забором. Горькая действительность нашего времени, когда даже стихию пытаются разделить на участки. Но море по-прежнему бьётся о них всё с той же торжественной силой, совершенно равнодушное к табличкам «Частная территория». Соленый ветер так же свободно гуляет между камнями, ничуть не заботясь о праве собственности. Заборы проржавеют и рухнут, законы изменятся, сменятся поколения владельцев этих земель, но темные бока скал будут вечно ловить закатные лучи, вспыхивая рыжими и багровыми отблесками. И только наша память сохранит тот вкус соли на губах после прыжка со скалы — то ощущение абсолютной высоты, которое невозможно огородить никаким забором. Так же, как невозможно удержать само море, когда оно решает уйти.

Эпилог. Мой Каспий

Каспий — он разный: ласковый, жестокий, страдающий.

Море снова уходит. Это было не просто сводкой новостей — это стало ударом под дых. Тот самый знакомый гул пустоты на обнажившемся дне, тот самый страх за его судьбу. Море вновь покидало свои границы, оставляя после себя растрескавшуюся соль и тяжёлое чувство потери. Казалось, оно умирает у нас на глазах, и мы бессильны ему помочь.

Грустно, но я верю, что всё вернётся на круги своя — и он займёт свои берега, вернёт тот самый запах, густой, солёный, с лёгкой горчинкой сухих водорослей и пыли, которая щипала нам глаза, когда мы брели пешком через барханы на Шувелянский пляж. Вода всегда помнит своё русло, а сердце никогда не забывает первую любовь.

Уже больше тридцати лет я живу далеко от своего Каспия. Я была на других морях — они тоже прекрасны, в каждом своя стать и свой голос, свой запах и своя мелодия прибоя. Но ни одно из них не прорастает в памяти детскими следами на затвердевшем песке.

Иногда мне кажется, что расстояние до дома измеряется не километрами, а минутами пути от старой гудящей электрички до берега. Тем самым путём, где нужно сразу снять обувь, где босые ноги ступают на твердую землю, а дорога к воде то удлиняется, обнажая соляную корку, то снова становится короткой. И во рту появляется почти физический вкус того самого сладкого жёлтого початка — горячей кукурузы, посыпанной солью, смешанной с первым настоящим запахом йода. Можно уехать от моря, выстроить новую жизнь вдали от его берегов, но нельзя вырезать его из своей крови.

Мне казалось, разлука невозможна. И только уехав, я поняла горькую истину, которую несет в себе первая строчка этой главы: когда живешь рядом с чудом, оно становится обыденностью. Море всегда было там, за окном, вечное и надежное. Мы редко ценим то, что считаем константой. Бывали годы, когда за все лето я так и не дошла до него — находились дела важнее, проблемы насущнее заслоняли горизонт. А сейчас я бы отдала многое, чтобы просто вернуться в тот день, сбросить обувь на раскаленный перрон и пойти ему навстречу.

Мой Каспий во мне.