Баллада о Сигизмунде Карантинове

Сигизмунд Профилактович Карантинов
воин духа.
Утром в зеркале он видит эту картину,
ковыряя в ухе.
А в окне напротив слизь бетона
покрывается как бы тиной
однотонно.
Тоже картина.
Сигизмунд Профилактович Карантинов горд,
хоть невесел,
потому что он весь - первый сорт,
от ушей до чресел.

Он ест на завтрак гречневую кашу,
он кофе пьёт из настоящей турки
и мужественно сдерживая кашель
в тарелке ищет длинные окурки,
хотя курить уже давно забросил
и долго смотрит, провожая взглядом,
то, как идёт, наваливаясь, осень
и старость рядом.

Ещё он ищет смысл во Вселенной   
и не находит.
К тому же ломит левое колено.
Назад к природе
зовёт он молодые поколенья
на собственное не надеясь,
у молодых здоровые колени,
и с детства ересь
им про Вселенную и пользу смузи
забита в души,
и остаётся бредить о Союзе
и кушать суши.
 
Ах дорогой мой Сигизмунд, не нужно         
таким доверчивым под старость оставаться,      
наивен ты, как мальчик пэтэушный
и до сих пор тебе полёты снятся.
Но он лишь голову склоняет к нам по птичьи
(да, это штамп – я верю, помню, знаю),             
он в опрощении погряз первичном
(и это тоже, каюсь, каюсь, каюсь).

Он верит в молодых, что этом мраке
сумели хакнуть смысл мира
и разобрали на лайфхаки
и сувениры.
И катят, развеваясь волосами,
на самокатах
Узнать бы, что у них перед глазами,
ау ребята!
Но только молодые не ответят
и вряд ли сами
осознают, что видят в этом свете
под небесами.

И Сигизмунд упорно смотрит дальше            
на зеленеющую слизь бетона,               
перед собой как жезл адмиральший
стакан, бездонность чья гранёна,
он поднимает с локтем на отлёте         
сам весь струной вытягиваясь к небу,         
он всей душой уже давно в полёте.
Пусть даже это смотрится нелепо.