Корабль, который уже не поплывет

Наесться бы досыта,
Нарыдаться бы до хрипа,
Закрыться бы наглухо,
Не видя больше никого.

Но почему не сделаю я этого?
И почему не подчиняю разум?
И почему я вдруг решила, что это есть любовь?

Любовь же, говорят, что лечит
И окрыляет тех, кто уже мёртв внутри.
Так почему в глазах так больно режет?
И почему душа как взаперти?

Я человек — и только,
И нет особых навыков.
Но почему так больно сделать вдох?
К чему же брать все эти паузы
И думать, что паруса поймают воздух,
Прекрасно зная, что корабль уже не поплывёт?

Зачем друг другу врут все эти люди?
Зачем же я, им потакая, вру?
Никто не свят.
Но я, себя причисляя к коренным отбросам,
Внезапно заявляю: отныне я труп.

Нарыдаться бы — да высохли колодцы,
Закрыться бы — да выбили замки.
Не видя никого — так кто же обернётся,
Когда внутри одни осколки и куски?

Я всё твержу, что это не любовь,
А просто страх остаться в тишине,
Где эхо собственных шагов
Доказывает, что я всё ещё на дне.

Они твердят: «Дыши, это пройдёт,
Ты просто выгорела, дай себе отсрочку».
А я смотрю, как время течёт,
И пришиваю себя к этой строчке.

Я человек — и в этом вся беда:
Я помню вкус, я помню прикосновенья,
Но сердце бьётся так, будто всегда
Готовилось к чужому пораженью.

И кораблю не нужен ветер,
Когда корпус проржавел насквозь.
Я не прошу его спасти, поверьте,
Я просто поняла, что всё уже сбылось.

Не в счастье, нет — в той точке невозврата,
Где воздух пахнет медью и золой.
И нет ни друга, ни врага, ни брата —
Лишь я сама, пустой овраг степной.

Зачем мы врём? Чтобы не разбудить
Ту тишину, что громче всех звонков.
Зачем я вру? Чтобы ещё побыть
Внутри иллюзии, где нет оков.

Но правда в том, что я не труп.
Я просто слишком долго притворялась,
Что боль — это искусство, а не глупый скулёж.
И чтобы выжить — я в нём растворялась.

Теперь я знаю: любовь не лечит.
Она как нож — оставляет рубец.
Но если не дышать, то кто же встретит
Тот самый свет, что будет под конец?

Я не хочу закрываться наглухо.
Я не хочу рыдать до хрипоты.
Я просто научусь дышать без звука,
Но не перестану искать свои мосты.

Я знаю, что никто не свят —
И это знание, как клеймо на коже.
Я не прошу прощенья у себя,
Я просто с ним сживаюсь, с этим поприщем.

Но почему, когда я говорю «я труп»,
В груди всё ещё что-то отзывается?
Почему этот выжженный пуп
Всё ещё к чьей-то памяти касается?

Наверно, потому что быть живой —
Не значит биться в агонии и пене.
Быть живой — значит слышать за спиной
Свой собственный шаг в пустой вселенной.

Я не хочу любить. Я не хочу страдать.
Я хочу просто тихо плыть по течению,
Не думая о том, кому отдавать
Остатки своего недоразумения.

Но тишина — она ведь тоже ложь.
Она не лечит, просто заглушает.
И в этой тишине ты себя найдёшь,
Но кто-то другой тебя уже теряет.

Я помню, как в детстве я верила в свет,
Как в чудо, что придёт и всех спасёт.
Теперь я знаю: чуда в мире нет,
Есть только тот, кто рядом и уйдёт.

И, может быть, я просто устала ждать,
Что кто-то вытащит меня из этой топи.
Я научусь сама себя сжимать
И не просить о помощи у боли.

Я не прощу себе всех этих драм,
Не оправдаю глупых ожиданий.
Но, может быть, я просто перестану врать —
Хотя бы себе. И встану.

Не для того, чтоб снова полюбить,
И не для того, чтоб снова разбиваться.
А просто чтобы тихо побыть
С собой. И не бояться.