О любви

 Сборник рассказов
Надежда Хисметова
Надежда


Ульяновск

2018


ББК 84(2Рос=Рус)7

Н62

Никищенкова Н.Ф.

 / Н.Ф. Никищенкова. – Ульяновск, 2018. – 560 с., илл.

В авторской редакции.

Художники: Андрей Медведев, Надежда Некрылова.

Проза Н. Никищенковой - это смесь реалий с мистикой, что впрочем и является настоящей действительностью. В новелле «Хорошо, что муж всегда начеку» Надежда знакома и с Люцифером. Она знает его сатанинскую красоту, знает чары его искушений. Она и должна это знать, чтобы различать и научить различать других эту невидимую грань между добром и злом.

От её многих рассказов веет непорочностью младенца, но ведь «устами младенца глаголет истина». И если отбросить чопорность литературных правил и капризы логики, тебе откроется прекрасный и загадочный мир фантазий, так похожих на быль.

Интересные для всех возрастов сказки несут в себе философское начало, и фантазия автора, переходя все каноны, рисует сказочный персонаж Великого Птаха - своеобразного наместника Бога на Земле. И вот сказка переплетается с библейской мифологией, и сам Сатана уже взывает к Господу защитить его от изощрённой жестокости людей. «... Люди разучились любить, сострадать, прощать, жалеть и миловать. То есть, все стали умными. И мир обезумел».

Но как бы не были трагичны по содержанию произведения автора, финал их всегда светлый и жизнеутверждающий.

ЕВГЕНИЙ БЕЛЯНИН - ГРАНД, ЧЛЕН УЛЬЯНОВСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ РОССИЙСКОГО СОЮЗА ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ ЛИТЕРАТОРОВ.

© Никищенкова Н.Ф., 2009, 2018

© МЕДВЕДЕВ А.В., НЕКРЫЛОВА Н.В., ИЛЛЮСТРАЦИИ, 2009

ТРИ НОВЕЛЛЫ

О ЛЮБВИ

ХОРОШО, ЧТО МУЖ ВСЕГДА НАЧЕКУ

«Мы упали около прибоя,

Мы упали около любви»

Дорогому Сереже

Всегда было не по себе от того, что муж говорил мне неприятные вещи трезвым. Вот и сегодня он посмотрел на меня как бы издалека и сказал: «Я чувствую себя в этом доме чужим...» На что я тихо ответила: «Никто тебя насильно в этот дом не тащил...»

Он ничего не ответил и пошёл на кухню читать свою любимую книгу о сказочном пирате-рыцаре. Наверное, опять тоскует о своей первой жене, которая бросила его на мою голову.

Меня никогда это не раздражало и не вызывало никакой ревности. Я всегда очень бережно относилась к такому святому чувству, как Любовь. В глубине души я жалела мужа, но моей вины не было в том, что он одинок.

Больше всего в моём муже меня удивляло то, что в пьяном виде он никогда не тосковал по своей первой жене, даже порой ненавидел её, вспоминая все унижения и оскорбления, которые вынес от неё за долгие годы совместной жизни.

Его первая жена была очень хитрой и ловкой женщиной. Не буду говорить о том, любила она его или не любила, так как думаю, что она просто не умела любить. Я в душе очень жалела её за это, потому что неспособность любить другого человека - скорее горе, чем вина.

В моём муже был редкий дар любить людей. Прикрываясь внешним цинизмом, в глубине души он оставался романтиком, что в наше время стало синонимом неудачника.

Отличаясь редким умом и наблюдательностью, он видел людей насквозь и был наделён исключительной проницательностью. Людская хитрость и изворотливость, скорее, развлекали его, нежели раздражали. Муж был талантливым и очень ловким человеком. От природы ему достались золотые руки, но по своей натуре он был скорее потребителем, чем созидателем. Делая по дому все дела легко и просто, он никогда не вкладывал в них душу. Всю свою душу мой супруг вложил в человеческие отношения. Я, скорее, раздражала его, чем привлекала как женщина. Он всегда видел меня насквозь. Муж знал, как я отношусь к каждому его поступку, к каждому его слову. Но он редко предугадывал мои действия... Его живой, пытливый ум терялся перед моими необычными чувствами ответственности и какой-то пугающей терпимости к человеческим слабостям. Отличаясь потрясающей логикой мышления, я часто поступала вопреки ей. Муж всегда как бы издалека наблюдал за мной. Он постоянно следил за чёткостью и невероятной быстротой моих мыслей. Муж чувствовал, что я всегда мгновенно дохожу до сути явления, поняв все причины и истоки, но он никогда не знал, как я поступлю. И чем ближе я была к истине, тем более напряжённым становился мой супруг. Он давно понял, что имея жёсткую логику, я часто совершаю нелогичные поступки из-за своих необычных нравственных принципов и законов. Мой муж знал, что я высоконравственный человек, и поэтому любой мой безнравственный и аморальный поступок вызывал у него сильное негодование и порой даже шок.

Он очень любил свою первую жену, но наверняка простил бы ей любую измену.

Будучи ко мне совершенно безразличным, муж бы убил меня, если бы я изменила ему. Он не ревновал меня к первому мужу, очень гордился тем, что на меня обращают внимание мужчины. Но, отличаясь редким чутьём и интуицией, он чувствовал, что в моей душе есть непостижимая тайна.

Муж знал, что я очень хорошо отношусь к нему. Он даже допускал тот факт, что никто другой не будет так хорошо относиться к нему, как я. И муж понимал, что я по-своему люблю его. Но супруг твёрдо знал, что, если он внезапно уйдёт от меня, ничего во мне не изменится. Он, между прочем, догадывался, что я не буду из-за этого переживать...

Его нет рядом. И я усну одна в кровати в первую же ночь. Муж осознавал, что это ни от бессердечия, ни из-за отсутствия тёплого чувства к нему. Просто муж догадывался, что в моём сердце и моей душе скрыто такое, что ему не разгадать и не узнать никогда. Он даже знал наверняка, что я сама до конца не сознаю, какое глубокое и, возможно, страшное горе находится в тайниках моей души. Кроме того, супруг был абсолютно уверен, что я никогда не копаюсь в своей душе и не пытаюсь разгадать причину этой пронизывающей душу боли. Но муж знал, что наличие этой глубокой душевной боли помогает мне выдержать всё. Однажды он так прямо и сказал: «Тебя можно уничтожить только физически, но невозможно сломить...» Если говорить честно, муж никогда и не пытался меня изменять, тем более ломать, потому что при всей его прозорливости муж понимал, меня не нужно менять, а надо просто лечить рану моей души. Но как лечить рану, если ты не знаешь её характер, а главное, причину её возникновения... И ещё муж твёрдо знал, что любое причинённое мне горе делает эту рану ещё более глубокой, а меня - более жизнестойкой и непробиваемой.

Порой мне казалось, что муж боится меня оставить только из-за того, что у меня живой просто умрёт душа. Но он напрасно переживал об этом. Рана была очень глубокая, очень тяжёлая, но не смертельная. В душу каждый раз вонзались острые копья, ножи, стрелы, но никогда не вынимались, то есть из души ничего не истекало.

Да и я, возможно, интуитивно чувствовала, что пусть всё остаётся там, пусть будет больно, но с болью можно жить, к ней нужно привыкнуть и даже можно не замечать её.

Муж тоже ничего не шевелил в душе моей, боясь остаться в полном духовном одиночестве. Но эта тайная боль моей души его постоянно волновала и беспокоила, как когда-то моего первого мужа.

Мой первый муж был менее терпеливым и более открытым человеком, чем второй. Кроме того, первый муж знал, что я вышла за него замуж по большой любви. Но, будучи от природы очень мудрым и проницательным человеком, он чувствовал, что в этой любви нет чего-то главного. Его всегда очень удивляло отсутствие ревности в моём поведении. Если признаться честно, за всю жизнь я ревновала только один раз - Володю Макарова к Ларисе Ларкиной. Но не помню даже, по какой причине. Честно говоря, я вообще не живу воспоминаниями. Все пережитые мною чувства, наверное, те же копья, ножи и стрелы, только в сердце. Я никогда не пытаюсь их шевелить и трогать, ибо боюсь просто истечь кровью.

Так как из моего сердца и из моей души ничего не истекает, то возможность любить во мне была безгранична. Люди чувствуют это и очень тянутся ко мне.

Обиженная мужем, я легла спать, но мне не спалось. Когда я обижена, то всегда читаю одну и ту же книгу. После обид, нанесённых первым мужем, я обычно читала «Мастера и Маргариту». Каждый раз я открывала книгу в конце и читала последние пятьдесят или сорок страниц. Если я была очень расстроена, то читала только последние две страницы. Читала раз по двадцать одно и то же, наслаждаясь каждым словом, представляла себя парящей и летящей в никуда вместе со странной компанией Воланда. Мне очень хотелось, чтобы молодой прекрасный рыцарь, сочинивший погубивший его душу каламбур, обратил на меня внимание, не зная, правда, зачем.

После развода с первым мужем я потеряла интерес к книге Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Меня стала раздражать всемогущественность Воланда и аморфность и безропотность Иешуа. Да и Понтия Пилата было очень жалко. Читая последний раз эту книгу, я случайно наткнулась на бал Воланда в Москве. И меня чуть не стошнило и от бала, и от Сатаны, и от Маргариты, и особенно от мази, которую Маргарита наносила Воланду на коленку. В детстве, когда меня обижали, я тоже читала две книги: про «Айвенго», или очень сложную по стилю изложения книгу о короле Артуре, о рыцарях Круглого стола, о Ланцелоте, о леди Гнивере. Сейчас же обиженная мужем я всегда читаю книгу Волкова о Джордано Бруно. Читая эту книгу, я влюбляюсь каждый раз в Джордано Бруно назло моему теперешнему супругу.

Полежав немного в постели и повертевшись на ней из стороны в сторону, я почувствовала боль в боку и встала. Пройдя в туалет мимо кухни, я ощутила на себе проницательный взгляд мужа, который всегда делал его лицо мудрым, красивым и одухотворённым. Увидев его прекрасное лицо, я перестала на него обижаться, взяла с полки книгу о Джордано Бруно, легла опять на кровать и стала читать её.

Муж интуитивно почувствовал, что обида во мне прошла, лёг рядом со мной читать книгу. Я чувствовала, что в муже не прошло глухое раздражение ко мне, опять обиделась на него и повернулась лицом к стенке, уткнувшись в книгу. Читалось без интереса, и я заснула с книгой в руках. Сон, что приснился мне, я помню нечётко. Поэтому коротко перескажу только то, что вспомнила при пробуждении.

Я сплю в какой-то шатровой палатке. Поверх ковров, которые сильно пахнут пылью, положено белое атласное прохладное бельё. Моя голова лежит на какой-то расшитой цветным шелком подушке. На мне белые атласные, очень широкие и прохладные шаровары.

Вдруг в палатку заползает тонкая серебристая змейка. Меня парализует от ужаса. Я не в состоянии ни пошевелиться, ни крикнуть. Я чувствую холод скользящей по моему телу серебристой ленточки, но боюсь оторвать голову от подушки. Змейка замирает у меня на груди, потом как бы ломается пополам. Одна половинка змеиной ленточки становится параллельной моему телу, другая - перпендикулярной.

Вместе половинки складываются, то в живой крест на груди, то в лучи, образующие прямой угол.

Змейка смотрит на меня немигающими зелёными огоньками-глазами, постоянно высовывая тонкую ниточку языка. Наши взгляды гипнотизируют друг друга. Мы смотрим друг на друга, наверное, целую вечность.

Я чувствую, что моё тело уже стало не только парализованным, но и бездыханным.

Вдруг я слышу резкий щелчок, от которого змейка рассыпается мелкой серебряной пылью, слепящей мне глаза.

Но вот зрение вернулось ко мне, и я вижу, что на моём теле распластался прекрасный юноша. Он упирается ладонями в мои груди и хочет коснуться губами моих губ. Моё тело охватывает такое желание и такая истома, которых я в реальной жизни никогда не испытывала. Но тут я вспоминаю во сне, что замужем, и пытаюсь отвести свои губы от горячих и влажных губ юноши. Его это очень смешит. Губы юноши расплываются в улыбке, показывая ослепительно белые зубы. Затем он раскрывает рот и языком пытается лизнуть мои губы. Я тоже раскрываю рот, и зубы вонзаются в его язык. Я чувствую во рту вкус солёной крови. Несмотря на то, что я укусила его за язык, он продолжает улыбаться мне весёлыми уголками глаз с глянцевыми голубыми белками в чёрных блестящих ресницах. Из одного глаза на меня направлен ярко-красный тонкий лучик света. «Как алая нить...» - думаю я. И мою душу охватывает ужас. Я начинаю вырываться, умоляя его отпустить меня, так как я гожусь ему в матери.

На что он мне отвечает:

- Ты, милая девочка, и не представляешь даже, сколько мне тысяч лет!..

Слёзы, буквально брызнувшие из моих глаз, попадают на матовое смуглое лицо юноши. Он начинает слизывать языком капельки слёз с моего и со своего лица. Я поражаюсь длине и ловкости его языка. Но больше всего меня удивляет то, что мне приятны прикосновения этого языка к моему лицу.

Я затихаю. Юноша начинает тщательно вылизывать языком мне кожу лица, уши, шею. Я замираю от блаженства. Потом его тонкие изящные ладони начинают ласкать мне грудь. Затем руки опускаются ниже, и он начинает осыпать поцелуями грудь. Его руки уже на талии, скользят по белым прохладным шароварам... И вдруг мне становится так противно: «Что этот молокосос себе позволяет?!» - возмущаюсь я до глубины души и почти рычу:

- Отпусти, подонок!

Я пытаюсь оторвать его пальцы от моего тела, которые как клещи вцепились в него.

- Господи, помоги! Господи, что он делает?! - кричу я в исступлении.

Он соскакивает с меня и выпрямляется во весь рост, упираясь головой в шатёр палатки. Мои глаза скользят по его телу, прикрытому чёрными блестящими кудрями, но его пупок волосы уже не закрывают. Мой взгляд скользит дальше и опускается вниз живота. И я в ужасе начинаю кричать:

- Господи, помилуй, Господи, помилуй!

Юноша, чуть прихрамывая, выскакивает из шатра.

- Ах! Он калека! - обрадованно восклицаю я. Я быстро вскакиваю на ноги, хватаю белую простыню, обёртываюсь ей как сари, выскакиваю из палатки и наталкиваюсь на мужчину лет тридцати в черном плаще, с чёрной бородкой. Его глаза опущены, руки - под плащом.

- Что с вами, женщина? - спрашивает он, не поднимая глаз.

- Меня чуть не изнасиловал какой-то парень... - выдавливаю я из себя. Потом осматриваюсь вокруг. Куда бы я ни посмотрела, вижу только холодные серые камни, а над головой - на небе цвета мокрого асфальта огромную бледно-серую луну .

- Где я? Как я сюда попала? - растерянно спрашиваю мужчину в чёрном плаще, всматриваясь в его лицо.

- Мы в пустыне, - отвечает он лаконично.

- В пустыне? А где здесь люди? Почему здесь так холодно? - я в полной растерянности продолжаю расспросы.

- Наступит утро, и станет жарко... - так же лаконично отвечает мне мой собеседник.

- Укажите мне, пожалуйста, путь! - попросила я встречного.

Он оторвался от почвы и как бы воспарил надо мной.

Перепуганная, я спросила:

- Кто Вы?!

- Хранитель этой пустыни, - услышала я в ответ.

- Мне всё это снится? - спросила я испуганно.

- Да!

«Как хорошо, что это сон!» - подумала я.

«Надо проснуться, надо проснуться!» - уговариваю я себя. Но почему-то не просыпаюсь. Мне стало очень неуютно подле этого парящего в воздухе мужчины в чёрном плаще с необычной бородкой. Я хотела всё время встретиться с ним взглядом, но у меня это никак не получалось. Хотя это было и во сне, но присутствие парящего мужчины давило на меня.

- Ну, укажите мне путь хотя бы во сне! - взмолилась я, понимая всю нелепость своего положения.

- Давайте, я перенесу вас к людям, - предложил парящий мужчина.

Интуитивно я почувствовала, что за эту услугу мне придётся платить очень дорогой ценой.

- Нет, вы лучше укажите мне дорогу, - попросила я, дрожа вся от холода.

- Давайте передвигаться вместе тогда, - предложил парящий. Его плащ превратился в большие чёрные крылья, и он полетел чёрной тенью над землёй.

Только сейчас я поняла, что мне будет очень трудно передвигаться вслед за ним: ноги у меня были босы.

Очень скоро скудная почва под ногами сменилась острыми камнями, дорога была постоянно в гору, хотя на первый взгляд поверхность пустыни была ровной. Мои атласные шаровары и простыня были мокрые от пота и плотно облепили моё тело, мешая двигаться. Ступни ног были сбиты в кровь. Я оглянулась назад и увидела в ночной тьме кровавый след. Голова моя закружилась, и я упала на камни в изнеможении.

Проснувшись на своей кровати в кромешной темноте, я ощутила такую радость пробуждения, как будто я воскресла из мёртвых. Глаза мои смотрели в знакомую стену. Я решила повернуться на другой бок, чтобы прижаться плотнее к мужу. Но вместо мужа я увидела подле себя своего обидчика.

- Здравствуй, моя прелесть! - сказал он мне красивым, хорошо поставленным низким мужским голосом. Его лицо было так прекрасно, что можно было предположить, что рядом со мной лежит прелестная женщина. Но чего-то не хватало на лице моего проводника. «Ах, бородки!», - вспомнила я. Лицо стало быстро меняться, но я сразу узнала юношу, который змейкой в пустыне вполз в мой шатёр. И я поняла, что страшный сон продолжается. «А, может быть, это не сон, а моя новая жизнь?» - подумала я в панике.

Я что-то слышала и читала о реинкарнации душ. Конечно, я не верила в то, что мы приходим на землю несколько раз. Я даже, можно сказать, была всегда абсолютно уверена, что все мы, умирая, попадаем куда-то, где будем ждать второго пришествия Христа, а потом Христос с Архистратигом Михаилом будут сразу надо всеми живыми и мёртвыми вершить Страшный Суд. Вернее, над нашими душами. Неужели я ошибалась? Неужели существуют несколько жизней, и я попала теперь в новую, очень несчастную?

Но тут я заметила, что от моих мыслей лежащий со мной рядом заволновался. «Неужели он читает мои мысли?» - испуганно подумала я. Его мысли мне были абсолютно неизвестны.

Я инстинктивно резко отодвинулась от него, прижавшись к холодному дереву дивана-ладоги. Меня стал бить такой озноб от ужаса, что стенка дивана-ладоги задрожала, и диван заскрипел подо мной.

- Чего ты испугалась, моя прелесть? - промолвил юноша с ангельским обликом, вкладывая в свой вопрос необычайную нежность.

- Вас!..

- Напрасно... Я так люблю тебя, моя прелесть! Дай, я тебя прижму к себе покрепче и согрею... - сказал он ласково, протягивая ко мне свои изящные, гибкие руки.

Мной овладела паника загнанного зверя, и я, оттолкнувшись от стенки дивана, перескочила через искусителя и пулей промчалась на кухню, прижалась к холодному подоконнику и стала шарить руками вокруг, ища что-нибудь потяжелее. Юноша с сатанинской красотой повернул ко мне своё прекрасное печальное одухотворённое лицо и тихо прошептал:

- Ну что ты так боишься меня, моя прелесть?

- Кто Вы? - спрашиваю я сдавленным голосом, догадываясь, что в моей постели Сатана.

- Я Люцифер - Ангел Света, - представляется молодой человек, не поднимая глаз.

Хотя я в настоящий момент очень плохо соображала, но мгновенно вспомнила, что Сатана и Люцифер - одно и то же лицо.

- Я поняла... - шепчу чуть внятно.

«Где я? Во сне? Или уже в Аду? Неужели общение с этим мерзким типом будет для меня постоянным?» - лихорадочно соображала я.

- Ну, что ты так меня боишься? Что тебе дали обыкновенные, земные мужчины? Одни страдания... - сказал он мне печальным голосом.

И передо мной мгновенно непрерывным потоком пролетели картины моей земной Любви. В них в основном я печалилась и горевала, или отшивала от себя назойливых поклонников. На душе у меня стало так горько.

«Неужели всё это я смогла вынести?» - спрашиваю я горестно своё сердце.

И тут вижу своё сердце, пронзённое острыми предметами: иголками, скальпелями, ножами, стрелами, копьями. Моё сердце со стороны напоминало какую-то смесь ежа с дикобразом. Глядя со стороны на него, я была удивлена: как же оно только ещё работает, и как я до сих пор не умерла от всех этих ран? И тут я ощущаю жуткую саднящую боль в своём сердце.

- Хочешь, я сниму с сердца эту боль, моя прелесть? Хочешь, я вытащу из твоего сердца всю эту гадость, и ты при этом не потеряешь ни одной капельки крови? Я залечу все твои раны! Иди ко мне, моя прелесть! - позвал меня Сатана.

«Это, наверное, и есть искушение...» - думаю я, находясь в шоке.

- Но я готова вытерпеть ещё большую боль в сердце и вернуться в самый печальный момент моей любви, только не приближайтесь ко мне! - закричала я.

Люцифер печально улыбнулся, и я оказалась на улице Гончарова в моём родном Ульяновске. Навстречу мне по скверу шла кучка блестящей молодежи. Один красивый, высокий молодой человек прихрамывал при ходьбе. Я так обрадовалась, увидев его. Он тоже заметил меня, и на лице его отразился ужас и смятение. Я поняла, что он стесняется меня и очень боится, что я подойду к нему, что ему неловко перед друзьями за то, что у него есть такая знакомая, как я. Я решила пройти мимо, не здороваясь. Когда мы с ним поравнялись, и я отодвинулась при ходьбе на самый край тротуара, он поздоровался со мной. Я ответила, не поднимая глаз, и в этот момент моё сердце пронзила такая боль!.. С тех пор, когда где-то случайно появлялась высокая, чуть прихрамывающая фигура, я или поворачивала назад, или переходила на другую сторону. И каждый раз после таких встреч моё сердце пронизывала острая боль, которая не проходила до вечера. Я не могла обижаться на этого юношу: он ничего и никогда не делал мне плохого. Но я увидела на сердце огромную рану с торчащим копьём, как у Георгия Победоносца, поразившего Змея. Чувство отверженности, пережитое в далёкой юности, было вновь пережито мной с той же силой и глубиной, как и двадцать лет назад.

Вот она, моя тайная, загадочная рана сердца, которая так притягивает и в тоже время отпугивает от меня мужчин.

- Я никогда не обижу тебя, моя прелесть! Ты будешь счастлива со мной. Иди ко мне! - воскликнул Люцифер, и облик его стал светлым и чистым.

Моё сердце защемило ещё с большей силой, от пронизывающей боли. Я чувствовала, что его что-то прошивает насквозь.

Люцифер буквально вспорхнул с кровати и направился в мою сторону.

«Лучше умру, но не позволю ему подойти ко мне!» - превозмогая боль в сердце, я вскочила на подоконник и через рамы, разбивая телом стекла, выпрыгнула на улицу. При полёте я пыталась ухватиться за дерево, чтобы не разбиться при приземлении, и это мне удалось. Осенняя ночная погода явно была неприятна моему телу, и я в ночной рубашке побежала быстро к маме с папой...

Огромные звёзды смотрели на меня сверху. Я никогда раньше не видела их так близко и низко. Когда я бежала по парку, ветки тополей центральной аллеи заслонили небо. И вдруг на центральной площадке я увидела высокого, очень стройного мужчину, одетого в изящное средневековое платье. Я очень испугалась его, но он приветливо улыбнулся мне, и я доверчиво посмотрела в его лицо.

«Да это же Джордано Бруно!» - осенило меня.

- Здравствуй, Надежда! Хочешь погулять со мной по парку? Я расскажу тебе о том, как мне открылись тайна Вселенной, тайна рождения новых миров и тайна их неизбежной гибель. Хочешь? - спросил он дружелюбно.

- Хочу! - радостно воскликнула я. И мы долго гуляли с ним по парку, и он говорил, говорил со мной по-итальянски. Но я почему-то понимала каждое его слово.

Я чувствовала, что скоро будет рассвет. Джордано Бруно предложил мне присесть на одну из скамеек и ласково обнял меня. Я была так счастлива, как никогда. Я доверительно положила голову ему на плечо. Он поцеловал меня в лоб, в щёки и хотел поцеловать в губы, говоря мне тихо:

- Как ты похожа на девушку-еврейку из моей юности...

Я знала, что я не так красива, как его погибшая в церкви невеста, но всё равно обрадовалась его словам, закрыла глаза и подставила губы для поцелуя. Поцелуй был леденящим.

«Боже! Джордано Бруно давно мёртв! С кем же я целуюсь?! С его призраком?» - перепугалась я. От ужаса мои глаза резко и широко распахнулись, и я увидела тёмные глаза. В одном глазу горел красный огонёк. Я поняла, что это - Люцифер, и что я погибла...

Он стал трясти меня с такой силой, что я думала: «У меня что-то сейчас оторвётся внутри...»

Потом я разглядела над собой искаженное от злобы лицо мужа и услышала его крик:

- С кем ты изменяешь мне во сне?!

Я так обрадовалась этому лицу! И счастливая улыбка расплылась на моих губах.

- С Сатаной! - радостно сообщила я мужу и крепко-прекрепко прижалась к нему.

- Я не успела изменить, мы только целовались! - радостно смеясь, продолжала я.

- Если бы успела, убил бы! - коротко сказал муж.

- А откуда ты знаешь, что я могла изменить?

- Во сне почувствовал... - горько сказал муж, крепко прижимая меня к себе.

Такого блаженства и счастья я не испытывала никогда.

- Надо моих девочек срочно крестить... - сказала я мужу, засыпая в его объятиях...

1987 Г.



В.С.Н.Г.В.

НОВЕЛЛА О ЛЮБВИ


Читала новеллу о нашей любви,

И слёзы досады как прежде текли.

Любовь схоронили с триумфом побед

Живой ей в могиле лежать много лет...

19.04.2006 г.

Новелла о любви. Её просил написать человек, который долгие годы был моим преданным другом. К сожалению, уже был. Около двух с половиной лет тому назад он отказал мне от дома, а около полугода тому назад запретил беспокоить его на службе. Сделав меня персоной «non grata», он был совершенно прав. Долгие годы я сама считала, что нам нужно прекратить нашу странную дружбу, которая порождала много кривотолков.

Прежде чем попросить о прекращении наших отношений, он обратился ко мне со странной просьбой: «Напиши новеллу о том, как вы с мужем отдыхали в Крыму в Севастополе. Напиши, что вы делали, куда вы ходили, о чём говорили как можно искреннее и точнее».

От этой просьбы меня бросило в жар. С этой поездкой в Крым связан уход из моей жизни всего моего женского счастья. После этой поездки я никогда не чувствовала себя полноценной женщиной, да, наверное, ни секунды и не была счастливой до конца, так как мне не с кем было разделить счастье, которое довольно часто по разным поводам посещало меня при общении с друзьями, с сестрой, мамой, папой, детьми…

Эта поездка была так ужасна, что я решила полностью вычеркнуть её из своей памяти, как бы удалив файл с жесткого диска компьютера.

Я вернулась мысленно в прошлое.

От этих воспоминаний мне сразу стало холодно, я как будто бы вся съёжилась: «Откуда друг знает о самом горьком периоде моей жизни? Или мой муж с ним делился?»

Я ответила ему: «Вряд ли смогу – слишком больно…» На что мой друг сказал: «А ты пересиль свою боль. Постарайся пройти через это ещё раз. Может быть, это спасёт тебя…»

После этих слов я сразу поняла, что муж делился с ним, и что в жизни мужа эта поездка также является роковой.

Я пообещала другу, что напишу эту новеллу. И ещё я поняла, что мой друг срочно хочет избавиться от каких-либо, даже безобидных, отношений со мной. Но, как добрый человек, всей душой желает мне счастья, которое видит в нашем с мужем примирении. Что, как я думаю, невозможно…

Я хотела сразу выполнить просьбу прервавшего со мной все отношения друга, потому что боялась: «А вдруг он решит, что я обиделась на его мудрый и благоразумный поступок – открыто отказаться от дружбы, которая стала ему в тягость?»

Несколько месяцев мне потребовалось, чтобы вернуться в жуткие воспоминания своей молодости.

Я вышла замуж по любви… И из-за любви распался наш союз.

Связанная в браке жёсткими путами: жилищная неустроенность, малолетние дети, сложная, ответственная работа, очень тесное общение с друзьями, - я не имела сил на какое-либо хобби или увлечение. Если раньше за неделю я проглатывала книги томами, то теперь почти годами могла читать один и тот же пухлый том. Всё своё свободное время я отдавала своим дочерям: гуляла с ними, шила костюмы к утренникам и концертам и читала им вслух детскую литературу, которую, как бы вновь, открывала для себя. Сказки Пушкина, Ершова, Горького, Маршака, Чуковского, Толстого, Джанни Родари, Бажова околдовывали меня своими чарами. Особенно привлекали меня своей мудростью народные сказки всего мира и притчи. Раньше притчи казались мне скучными. Но, читая притчи детям, я вдруг поняла: за сжатостью языка, содержания и формы этих вершин человеческого литературного творчества скрываются самые глубинные пласты нашей души и души народа, который донёс эту притчу человечеству. Короче, всё своё время я уделяла работе и повторению детства уже в своих детях. Даже стихи, которым в юности я отдавала столько времени, несмотря на то, что одновременно работала и училась, писать я теперь практически перестала. И, наверное, вообще не писала, если бы на приборке и в ПКБ АСУ, где я работала в этот период, не уделялось очень много внимания стенной печати.

Руководство меня освобождало обычно на день, на два от текущей работы, оставляя мне только оперативную; и в свободные промежутки времени между бесконечно всплываемыми и решаемыми проблемами я писала стихи, которые хотели бы видеть мои сотрудники в стенной газете. Процесс этот был очень творческий и очень коллективный, так как люди, окружавшие меня, легко сочиняли и рифмовали строки. И нашими стихами, которые мы писали на огромных листах дорогого, качественного ватмана, были всегда увешаны все стены коридоров. От этого доброжелательного стихотворного творчества, в котором даже критика была доброй и, чуть оправдывающей недостатки и проступки людей, настроение у всех поднималось. И поэтому каждый очередной номер стенгазеты с большим нетерпением ждали, как издающие, так и читающие стороны.

Так я жила, возможно, для окружающих очень скучной, а для себя очень счастливой жизнью долгие шесть лет. Не имея сама практически никакого хобби, я всячески поддерживала многочисленные увлечения моего любимого мужа, видя, какую радость они ему приносят вне работы. Видимо, я очень любила его, и мне было приятно, когда он радостный возвращался домой. У него в этот период было очень много интересов, так как работу, которую он был вынужден выполнять в это время, он недолюбливал, несмотря на то, что достигал в ней очень высоких результатов.

Мой муж очень увлекался туризмом. Он часто ходил в длительные походы. А потом с товарищами долго жил воспоминаниями о них. Потом начиналась подготовка к новым походам, а с ней – предвкушение радости от новых преодолений трудностей и предчувствия острых ощущений. Затем был сам поход, удачное завершение и новые воспоминания и гордость от преодоления очередных препятствий и от сознания, что он и товарищи столь сильны духом и выносливы. Я видела, как мужу это всё нравится и старалась сохранить эту радость в нём. Я постоянно отпускала мужа в городской турклуб. Мои родители и я всегда сердечно принимали его друзей у себя дома, слушали их рассказы, смотрели фотографии. Муж в это время стал очень увлекаться фотографией и даже получал призы в фотоконкурсах.

Короче говоря, мой муж стал очень интересным человеком, так как достиг очень многого и на работе, и, вообще, в жизни. Я радовалась за него всей душой, но сама практически топталась на месте, не замечая этого. Сама я занималась творческой работой. Например, мне с помощью Юрия Алексеевича Тарасова удалось в 1973 году завершить технологию сборки и регулировки указателя УВО-М1. Работа крайне сложная, секретная и скандальная, так как в чертежах разработчик допустил несколько серьёзных ошибок, которые нашли мои руководители: Тарасов Юрий Алексеевич и Завырылин Анатолий Николаевич. Была назначена контрольная сборка министерством приборостроения. Комиссия во главе с Главным технологом приборостроения Грачевым высказала много нареканий в адрес работников нашего цеха, но только не к технологии. Грачев так и сказал на собрании: «Единственно, к чему нет замечаний при разработке и освоении УВО-М1, так это к технологии». Это был наш триумф. До сих пор помню, как счастливый главный технолог УПЗ Гладилов целовал меня в коридоре и говорил: «Доченька! Спасибо!» Радость Юры Тарасова, Толи Завырылина, Славки Антонова, Светланы Щельновой искренняя и безмерная продолжалась недолго. Начались репрессии: собирались снять с должности начальника цеха Константина Петровича Кузнецова, за которым водились всякие грешки, решил уйти затравленный за справедливость Юра Тарасов. Перед тем, как уйти из цеха, Константин Петрович Кузнецов вместе с главным контролёром завода Хакимовым Рафиком Вельдановичем и заместителем главного инженера Кругликовым Виктором Тихоновичем собрали весь состав техбюро и стали нас запугивать, чтобы мы отказались от своих мнений, высказанных в письме главному инженеру УПЗ Солотову. Но никто не дрогнул, хотя все трое, особенно Кругликов, обещали стереть нас в порошок. Короче, моя семейная жизнь началась со страшной опалы на работе. То, что я вместе с Тарасовым с блеском выполнила и завершила работу по внедрению в производство указателя УВО-М1, заместитель главного инженера Кругликов не мог мне простить, так как его закадычный друг Костя Кузнецов оказался ни у дел. Сменился почти полностью руководящий состав цеха. Начальником цеха назначили Ляхова Анатолия Фёдоровича, начальником техбюро - Ломакина Анатолия.

Система СВС ПН имела также пагубную роль при моей защите в политехническом институте. Темой моей дипломной работы в институте была раскачка системы СВС ПН на типовых испытаниях. Тема была очень сложная и для меня, наверное, невыполнимая, если бы не Юрий Алексеевич Тарасов и Александр Александрович Фоменко. Они изобрели и отрегулировали этот стенд для раскачки системы СВС-ПН-30, доказав высокую надёжность и устойчивость системы в эксплуатации. Тарасов в это время работал уже в ОКБ, но он не оставил меня до самой защиты диплома, написав прекрасный отзыв о моей дипломной работе, который я до сих пор храню.

И надо было такому случиться – председателем комиссии на защите в политехническом был Михаил Аронович Туровер, который не верил во внедряемость системы СВС-ПН-30 в производство и ушёл не так давно по собственному желанию с должности главного инженера УПЗ, и теперь работал на кафедре «Авиаприборостроения» Радиотехнического факультета. Туровер был прекрасным преподавателем, но я ничего не знала о том, что главными оппонентами Туровера на приборке в момент внедрения системы были Фоменко и Тарасов – мой консультант и мой рецензент по дипломной работе. Они были главными его противниками, так как глубоко верили во внедряемость системы СВС. Туровер, конечно, знал, что система СВС-ПН-30, которую семь лет не могли внедрить в Москве, внедрилась за восемь месяцев на УПЗ, но он не мог даже предположить, что это было сделано так блестяще. И, когда он услышал во время представления диплома гимн этой системе, из-за недоверия к которой рухнула его карьера, громом неприятия, желчью непризнания и обличения обрушился на меня. Но он, увы, недооценил многого, он не знал, кто я, он не знал также, что обиженный Юрий Алексеевич Тарасов вложил в мою дипломную работу свою душу. Туровер не знал, что стенд для раскачки системы СВС-ПН-30 уже работал безупречно несколько месяцев.

Видя, что для Юры Тарасова значит моя работа, я постаралась сделать её безукоризненно и красиво. Диплом был написан на 150 листах. В диплом входили не только описание и конструкция стенда, но и технология его сборки и регулировки. Кроме того, там был сделан очень тщательный анализ экономического эффекта, так как в этом мне помогали все экономические службы завода, потому что тема была предложена главным инженером УПЗ Солотовым, который глубоко верил в будущее этой системы и всячески поддерживал разработку и внедрение стенда для раскачки системы, который являлся рационализаторским предложением группы специалистов нашего цеха: Тарасова, Фоменко, Завырылина, Мордика.

Диплом был оформлен добросовестно: двенадцать с половиной листов чертежей проекта были сделаны на самом качественном ватмане, который достала мне мама через магазин «Военная книга». А на моё 25-летие она ещё купила мне в подарок самую дорогую и качественную папку для дипломного проекта.

Тарасов разрешил для написания технологии сборки и регулировки взять настоящие бланки на кальке. И, сделав все надписи и рисунки на бланках тушью, я очень украсила этим свой диплом. Кроме того, мне очень помогла школа черчения, которую я прошла в конструкторском бюро штампов в ЦКБ отдела Главного технолога на Ульяновском автозаводе.

Я развесила чертежи. И мне самой не верилось, что это я начертила так красиво. Конечно, я не сама придумала эти чертежи стенда для раскачки системы. Я счертила всё с чертежей и эскизов, придуманных Тарасовым и Фоменко. Но эффект был ошеломляющий. Члены комиссии сидели, раскрыв рты. Но когда я начала петь уверенным голосом дифирамбы системе СВС-ПН-30 и стенду для раскачки системы, председателя комиссии Туровера прорвало. Он выскочил из-за стола и начал бегать от одного листа чертежей, развешанных на стене, к другому, доказывая несостоятельность и непригодность спроектированного стенда. Но я вела себя очень уверенно, так как знала, что нарисованный мною стенд работает и работает надёжно.

В главные инженеры Туровер вышел из технологов, а технология – всегда слабое место у студентов радиотехнического факультета. Он решил найти слабое место в чертежах операционных эскизов. Но он был мне в этом вопросе не страшен. Операционные эскизы технологического процесса изготовления сложного валика были полностью разработаны и начерчены мною, тем более он не знал, что мне преподавал предмет «Обработка металлов резанием» в автомеханическом техникуме сам Никашин, что все экзамены и курсовую работу я сдала Никашину на пятёрки, что тема моего дипломного проекта в автомеханическом была посвящена изготовлению картера на автоматической линии, а моим консультантом по диплому был Закурдаев, а рецензентом – главный технолог УПЗ Емельянов, что, смотря на мои операционные эскизы, председатель комиссии – главный инженер УАЗ Болотов только и сказал: «Очень старательная и терпеливая девушка…»

То есть это был мой конёк. Схлестнулись два азартных человека: Туровер и я. Туровер не смог меня утопить на технологических разработках и, весь красный, выскочил из зала. Я посмотрела на комиссию – она сидела тоже вся красная.

Я посмотрела в зал – он был полон. Все пришли сюда, как на спектакль. Я долго всматривалась в лица: в зале был даже Лёвка Стратонов. С трудом я отыскала лица сестры и мужа. Они тоже были на защите. Лицо сестры торжествовало, муж смотрел на меня с отчуждением. Для него была, наверное, неприемлема неприязнь, которая исходила по отношению ко мне от председателя комиссии. Он, видимо, решил, что я вызвала эту неприязнь своим поведением. Наверное, он решил, что в этом поведении при защите диплома было что-то недостойное, что-то компрометирующее меня.

Я вышла в коридор. Первой ко мне подскочила Тамара Степановна и крепко обняла: «Никогда не видела такой блестящей защиты диплома!..»

Затем меня поздравили, подходя цепочкой, один за другим все члены комиссии. Туровера я не видела. Он ушёл с защиты, сказав, что если мне поставят «пять», то он уволится из политеха. Это мне сказала по секрету после оглашения результатов Тамара Степановна.

получила только «четыре», все были крайне удивлены, а муж был, вообще, ошеломлён. Я лично всегда расстраивалась только из-за тех оценок, которые нужно пересдавать. «Четыре» так «четыре».

Когда мы возвращались втроём из политеха после защиты диплома, сестра восторженно щебетала, а муж всю дорогу молчал. Он, наверное, решил, что предвзятость председателя комиссии при защите диплома имеет очень серьёзную причину.

И он не ошибся. Туровер в тот же день пришёл на завод, впервые после своего ухода с должности главного инженера, разыскал Сашу Фоменко и рассказал о моей защите. Попросил его показать установку для раскачке системы, долго следил за её работой, похвалил стенд, осмотрел все участки изготовления приборов, входящих в систему СВС-ПН-30, сказал, что всё на высоте, попросил Сашу объяснить мне его поведение на защите и добавил: «Защита была на «отлично». Я восхищён и вами, и вашей студенткой…»

Саша стал ему говорить, что я очень умная, что я написала под руководством Тарасова технологию сборки и регулировки указателя УВО-М1, что министерская комиссия не нашла в нашей технологии никаких замечаний. Туровер сухо сказал: «Я очень рад за неё…»

Саша очень доброжелательный и сентиментальный человек. Он сразу же после окончания рабочей смены побежал к моей маме на работу, пересказав ей всё, что сказал ему Туровер, и поздравил маму с отличной защитой. Саша Фоменко и моя мама – земляки. Наши бабушки, жившие в Вышнем Волочке, дружили. Дома наших бабушек разделял невысокий забор. Саша только на четыре года старше меня. В детстве его часто заставляли нянчить меня. И он жаловался мне, говоря, что я была очень упрямая девочка.

После защиты мы с сестрой пошли к родителям, а муж – на работу. Папа очень обрадовался успешной защите и приказал собирать к маминому приходу стол. Мама, счастливая, прибежала домой, поздравила меня с «пятёркой», пересказала всё, что ей рассказал Фоменко. Мы с сестрой всё поняли. Я стала объяснять маме, что у меня «четыре». Мама сказала, что это не столь важно, но ей кажется, что Саша сказал про отличную оценку. Папа сказал, что всё это ерунда, пора садиться за стол. Тут прибежал муж, и мы сели за стол. У мужа в этот вечер было плохое настроение, и я старалась ни одним словом не напоминать о дипломной работе, о Туровере, о Фоменко.

Через три дня я вышла на работу. Саша Фоменко с утра пришёл поздравить меня с успешной защитой, рассказал о приходе Михаила Арановича Туровера в цех и, весь сияющий, ушёл. Во время моего отсутствия на работе, связанного с защитой диплома, в цехе произошли крупные изменения. У меня сменился начальник цеха, начальник техбюро, мастер на участке указателей.

Где-то через полгода, когда я, вся усталая, несла грудную доченьку к свекрови, неожиданно столкнулась с Туровером. Он посмотрел на моё ангельское создание, поздравил меня с рождением дочери и сказал: «Мне очень жаль…»

Мы поняли, о чём он сказал. Каждый раз, когда Туровер встречал меня в городе, он всегда мне говорил: «Здравствуйте!», делал глубокий поклон и, не останавливаясь, проходил мимо.

Я очень раскаивалась потом, что взяла мужа на свою защиту диплома, и старалась никогда ему не рассказывать о своей работе.

Мы жили с мужем хорошо. Но его разносторонняя увлечённость всё повышала и повышала его рейтинг. Я же постепенно превращалась в серую мышку. Темп жизни, который я взяла когда-то, не задумываясь, был явно мне не по силам. Муж любил всё свободное время проводить в походах на природе. И, если поход не выходил за пределы Ульяновской области, то мы всегда выезжали всей семьёй. Часто походы были с ночёвками. Мне с моими больными почками было тяжело спать в палатках на земле. Моя одежда была далека от спортивной, и тем более от туристской. Я и мои девочки в своих нарядах выглядели очень нелепо в туристской толпе. Друзья мужа были почти все асы в туризме. Семьи почти у всех были туристскими по составу. Меня, никчемную и явно не такую раскованную и умелую, как основной состав группы, туристская среда явно не признавала. И я, чувствуя, что никогда не дотяну до их планки, решила на всё это закрыть глаза. Но я напрасно согласилась со своим положением человека второго сорта в туристской среде напрасно, потому что женщины-туристки меня в открытую стали презирать. Возможно, меня было за что презирать: я очень быстро теряла свою привлекательность…

Мои девочки ходили на танцы, в бассейн, на художественную гимнастику, я целыми днями пропадала на работе, где необходимо было выглядеть всегда модно и опрятно. Сил не хватало. Особенно тяжело управлялась с домашними делами летом, так как все праздничные и выходные дни мы проводили на природе: в походах или в саду. По хозяйству я управлялась ночью и от постоянного недосыпаний всегда плохо выглядела.

Муж редко бывал дома: очень загруженный на работе, часто ездивший в походы и командировки, учившийся на вечернем отделении в политехе, он вечно отсутствовал.

Теперь я понимаю, что с таким мужем мне нужно было до минимума сузить своё общение, чтобы ему никто обо мне не мог ничего сказать. Он, как и вся его семья, придавал большое значение слухам и тому, что и каким образом обо мне везде говорилось.

Самой первой и серьёзной ошибкой в моей жизни было то, что я сказала своей очень хорошей подруге о том, где муж работает. Как оказалось, начальником бюро, где работал ради получения квартиры мой бедный суженый, был очень близкий этой женщине человек. Она дружила и до сих пор дружит с его женой.

Моя подруга была очень свободолюбивым и гордым человеком. Она видела, как небрежно ко мне относится порой мой супруг, что я почти всегда бываю одна и, видимо, в разговорах с подругой часто возмущалась по этому поводу. А та говорила об этом своему супругу, который тоже, видимо, где-то вскользь сказал об этом моему мужу.

Честно говоря, возможно, это было и не так, но муж стал открыто презирать меня. От непосильной нагрузки я часто болела, все болезни старалась переносить на ногах, так как нужны были деньги.

Выглядела я ужасно. И туристки в открытую жалели моего супруга из-за неудачной партии и очень сетовали на то, как ему не повезло со спутницей жизни.

После рождения второй дочери, которой мне супруг, наверное, никогда не простит, так как ждал рождения сына, жить с ним стало очень трудно. Мои родители изо всех сил старались поддержать меня, но ничего не могли со мной сделать. Я дурнела и дурнела с каждым днём. Родственники мужа, относившиеся ко мне с пренебрежением из-за моей национальности, открыто издевались надо мной усталой, говоря моей старшей дочери, что я не её мама, что её мать – жена моего деверя, так как «твоя мама очень страшная, а доченька – хорошенькая и очень похожа на тётю».

Детский мозг не мог понять: как это так – ребёнку не дают жить с родной мамой. Я была злодейкой для дочери. Иногда девочка говорила мне: «Зачем ты приходишь за мной – такая страшная – в детский сад? Мне стыдно. Пусть за мной приходит моя родная мама…» Я в ужасе молчала.

Так как муж был очень загружен и почти все заботы о детях были переложены на моих работающих родителей, я чувствовала перед папой и мамой постоянную вину. Кроме того, родителей очень беспокоили родственники.

Теперь я с ужасом вспоминаю их жизнь. Это был кромешный ад. Я старалась ничего не говорить маме и папе, которые постоянно нервничали от мысли, что они мешают моему супругу. И он открыто давал понять это моим родителям. Мама работала с деньгами, должна была хорошо выглядеть на работе, а дома мой муж, две крошечные внучки, нелюбимая мужем дочь. И всё это на территории двухкомнатной хрущёвской квартиры. Моя сестра тоже всячески старалась поддержать меня, но что она могла сделать, живя в другом городе?

Когда младшей девочке исполнилось девять месяцев, я вынуждена была выйти на работу. Я кормила ребёнка, поэтому девочка была очень привязана ко мне.

Бедная мама!.. Усталая 54-летняя женщина, придя с ответственной работы, должна была нянчить капризничавшую без матери внучку. После того, как убили жившего по соседству и провожавшего меня с ночной смены регулировщика, она совсем потеряла покой. Не говоря о том, что сама до двух ночи не спала, дожидаясь меня с работы, она старалась мне помогать ночью с постоянно просыпающимися внучками. За этот период я отняла у своих родителей по лет десять из их жизни.

Наконец-то, нам дали квартиру – комнату гостиничного типа с холодной водой и электроплиткой. Я не верила в своё счастье.

Папа с мужем отремонтировали жильё, и мы быстро переехали. Нам очень помог Саша. Этот мужчина очень понравился мне. Я хотела выразить ему свою признательность, сказала, что очень благодарю его за всё. Как человек воспитанный, он закивал головой, но я почувствовала во всём его облике пренебрежение ко мне. Я поняла, что на работе мужа ко мне относятся плохо.

Но я настолько была рада, что освободила родителей от своего присутствия, что решила молчать, ни на что не обращать внимания и нести свой крест до конца. Тем более, что все субботы и воскресенья я уезжала к родителям, чтобы постирать и отмыться. В среду я ходила с девочками в баню к телецентру.

Выглядела я ужасно. Моя вторая половина на субботу и воскресенье оставалась дома, убирала квартиру, бегала в магазин за продуктами.

Родственникам мужа это не нравилось. Они считали, что я должна ходить только в баню и стирать белье в нашем жилье. Постирав пару раз вещи дома и развесив их в коридоре, я их лишилась навсегда. Теперь, постирав вещи, я постоянно при звуке любых шагов выскакивала за дверь, но ночью, усталая, я плохо спала, и под утро вещи все равно снимали.

Я попросила мужа купить стиральную машину. Он долго не соглашался, а, купив её, стал в открытую ненавидеть меня. Стирать на этой машине он мне не доверял. После покупки стиральной машины мы с мужем перестали разговаривать вообще.

Конечно, многим это может показаться странным, но как только мы перестали разговаривать, мне стало легче.

Супруг практически всегда отсутствовал. Я научилась как-то планировать своё время, и мне стало намного спокойнее.

Но неприятности приходят и приходят из ниоткуда.

В цехе стало работать очень тяжело. Часто приходилось задерживаться на работе. Я поместила старшую дочь в продлённую группу. И, таким образом, я успевала до шести часов вечера забрать свою младшую дочь в яслях на улице Розы Люксембург, а потом, зайдя за продуктами в гарнизонный магазин, бежала за старшенькой и к семи вечера мы все трое были дома. Я кормила дочерей, играла с ними, а когда супруг приходил домой, мы уже спали.

Но как-то мой муж поссорился с воспитательницей старшей дочери в детском саду, сказав, что ей не за что платить деньги, так как она не дорабатывает положенные часы в продлёнке. Он, наверное, был прав – Мария Ивановна, видимо, предъявила к нему какие-то очень серьёзные претензии, и муж (он всегда был борцом за справедливость) добился, чтобы продлённая группа в садике была ликвидирована, и Мария Ивановна очень пострадала материально.

А произошло это так. Окна из детского садика, где находилась группа моей дочери, выходили во двор нашего дома, и Мария Ивановна видела хорошо окна нашего жилища. Она прекрасно видела, как мой супруг приходит с работы, ест и идёт в турклуб, не заходя за дочерью в садик. Он так торопился, что включал свет и не занавешивал окна.

У Марии Ивановны как раз в это время ребёнок пошёл учиться в школу в первый класс, и она часто до шести часов сидела только с моей дочерью. Она не выдержала однажды, одела девочку, прибежала к нам и отдала ребёнка мужу, когда он собирался, как обычно, в турклуб.

Между ними произошёл серьёзный разговор. Он сказал Марии Ивановне, что она обязана сидеть с ребёнком до половины седьмого, потому что ей за это платят.

На следующий день он позвонил в Гороно и высказал тамошнему начальству все свои претензии.

Конечно, Марии Ивановне за это очень попало. И, хотя, мой муж, в принципе, был прав, но Мария Ивановна возненавидела и мою дочь, и моего мужа, и меня.

Теперь моя жизнь превратилась в сущий ад. Даже когда я приходила детский сад за дочкой в половине шестого, она швыряла уже одетого, вспотевшего ребёнка мне со страшными упрёками и шла к сторожу закрывать свою дверь. Раньше прийти за ребёнком я не могла, так как, чтобы явиться за ним даже к этому времени, мне приходилось отпрашиваться у начальника на десять минут, бежать без единой остановки до садика. И обе потные – дочь и я – шли от своего дома за младшенькой в садик, так как старшая девочка была маленькой и боялась оставаться на длительное время одна в квартире и плакала.

За младшей дочерью мы уже шли нормальным шагом. Так как воспитательницы в её группе были дисциплинированные и им в голову не приходило что-либо говорить родителям, пришедшими за своими детьми до половины седьмого. Потом мы втроём шли в магазин за продуктами.

В нашей гостинке были только холодная вода и раковина. Особенно не намоешься. Муж стал постоянно выговаривать, что от меня пахнет потом. Наверное, это было правдой. Когда я бежала за старшей дочерью в детский сад, у меня была мокрой даже верхняя одежда и в прохладное время года, она иногда не просыхала до утра.

На моё несчастье, музыкальным работником в детском садике была супруга человека, который работал вместе с моим мужем. Этот человек в очереди на получение жилья был ниже моего супруга по списку в той организации, где муж был должен получить квартиру. Мария Ивановна была подругой музыкального работника и делилась часто мыслями о ненавистном ей человеке, который создал ей столько неприятностей (пусть даже по её вине).

Супруг музыкального работника рассказывал начальству: какой плохой мой муж семьянин, и что его за это надо или подвинуть в очереди на жильё, или совсем снять с очереди.

Жизнь стала невыносимой, так как в ПКБ АСУ я работала вместе с сестрой мужа. А я работала в качестве постановщика над пакетом программ «Сигма», разработанным академией наук в Новосибирске под руководством Марчука. Пакет был очень сложным, написанным на Ассемблере, языке трудно читаемом. Я не могла никак убедить своё руководство, что пакет работает не так, как они предполагают. Меня страшно терроризировали, утверждая, что я не права.

Я часто плакала. Единственный, кто встал на мою сторону в силу своей сообразительности и гибкости ума – Сергей Алексеевич Галышев. Он плевал на все насмешки в мой адрес и утверждал, что я права, и что пакет может работать только так, как я предполагала. Возможно, я умерла бы в тот период от инфаркта или, вообще, от разрыва сердца. Но Галышев сумел убедить моё руководство, что пакет работает именно так, и программисты очень быстро и ловко разобрались с работой пакета. Но это было потом. А пока все разбирались с работой пакета, долгое время я боялась лишний раз даже выйти из своей рабочей комнаты, так как тяжело было сносить насмешки от окружающих людей.

Золовка рассказала мужу о том, что обо мне ходит репутация очень глупого человека. Мужу было очень неприятно всё это слушать от своей сестры. Эта двойная травля – и дома, и на работе – подорвала все мои физические силы. Я часто болела, делала всё через силу и, конечно, внешне выглядела ужасно. И, когда одна из наших сотрудниц в момент серьезной полемики на производственной почве сказала мне, что я не только дура, но и страшная, как Варфоломеевская ночь, я ответила, что когда-то тоже была очень хорошенькой, над чем она сильно рассмеялась. Моей золовке тут же было передано, что я сказала, что когда-то была хорошенькая. Она рассказала обо всём моему супругу, что, видимо, привело его в страшное бешенство. Он давно уже нигде не появлялся со мной на людях, явно стесняясь меня. Он постоянно упрекал меня за то, что я не умею себя правильно вести. Возможно, он был прав – у меня уже было столько комплексов, что я не знала, что сказать и как ступить.

А жизнь всё разжигала и разжигала конфликт.

В Севастополе у меня жила школьная подруга. Её муж после окончания политеха служил у нас в Ульяновске, и она приехала его проведать. Как только она появилась в Ульяновске, она разыскала меня. Очень расстроилась, что я так плохо выгляжу, и пригласила в отпуск к себе в Севастополь, чтобы хоть как-то укрепить здоровье.

Я сказала, что отпуск у меня будет только в сентябре. Она ответила, что это только к лучшему, так как она живёт в Балаклаве, а Балаклава – закрытый город, и туда нужно выписывать специальные пропуска за полтора месяца до приезда.

В этот момент вернулся мой муж с работы. Подруга объявила ему, что я еду в сентябре к ней в Балаклаву.

Муж неожиданно для меня сказал, что он тоже поедет. Я не стала возражать, так как в это время отношения между нами стали ужасными.

Подруга взяла у нас паспортные данные, а также взяла с нас честное слово, что мы обязательно приедем.

К этому времени вопрос о работе пакета был прояснён. Руководство отдела меня даже чем-то наградило за хорошую работу. На работу я стала бегать опять с радостью. Напряжение во мне потихоньку стало спадать. Моя подруга – Римма Брызгалова – вызвалась нашить мне наряды из тканей, которые я привезла из Кургана, и которые опять не понравились супругу.

Я за время замужества очень сильно пообносилась. Новые платья нужно было шить срочно. Мне уже не в чем было ходить.

Кроме того, мама с папой дали мне двести рублей, чтобы я купила себе новое пальто, так как шуба, которую они мне купили в 1971 году, стала короткой и узкой.

Сергей был категорически против покупки пальто. Но мне уже стыдно было ходить в короткой, ставшей мне очень узкой, шубе. Потом я не знала, как я объясню родителям своё появление в старой шубе зимой.

Я плюнула на всё и пошла с мамой в магазин и купила себе хорошее пальто, добавив для его покупки ещё своих 65 рублей.

Дома разразился страшный скандал. Нужно было ехать в Крым, а отношения опять никакие.

Перед самым отъездом я заехала к Римме за платьями, приведя своего супруга в такое бешенство, что даже подумала, что билеты пропадут, и мы никуда с ним не поедем. Я никогда не оставляла квартиру пустой, поэтому даже не знала, что перед отъездом нужно выключить холодильник. Я думала, что мама будет приезжать проверять квартиру. И этого уже достаточно.

Мы быстро разморозили холодильник, отдали продукты соседям и побежали на вокзал.

В поезде муж успокоился, потом мы долго ходили в Москве по книжным магазинам, где он покупал себе книги, к вечеру сходили в пивной бар на Пушкинской. А потом поехали к моей двоюродной сестре в город учёных, о котором ходили легенды в СССР и за границей.

Электричка была чистая, быстрая. Галочка встретила нас радостно.

На следующий день была прекрасная тёплая погода. Только-только появились первые золотые листья на липах, ели излучали какой-то необычный синий цвет, небо было голубое-голубое, а облака – жемчужно-белые.

Мы пошли втроём покупать мужу костюм. Когда мы вошли в отдел, где висели мужские костюмы, то у нас разбежались глаза. Все размеры 48-50, рост костюмов подходил мужу, к тому же почти все костюмы были из ГДР или Франции. А главное, все на супруге были как влитые. Я смотрела на мужа и думала: «До чего же он стройный, и как славно одежда сидит на нём!..»

Супруг подумал-подумал и выбрал вполне приличный костюм.

Утром мы поехали в Москву. Счастливая двоюродная сестричка провожала нас.

Нам досталось последнее купе в задрипанном старом поезде, ехавшем в южном направлении.

Напротив нас сидели две очень утончённые, очень воспитанные девушки, которые, в основном, обменивались взглядами и только изредка что-то лепетали чуть слышно друг другу. Я невольно задумалась: какой же у них слух, когда они, не глядя друг на друга, воспринимают и понимают эти звуки.

Мы с мужем сидели молча. Я боялась на фоне прелестного лепета наших спутниц издать хоть один звук своим противным голосом.

Я чувствовала, что супруг стесняется меня, что он так бы хотел, чтобы его спутница, едущая с ним на Юг, была также изящна, обворожительна, утончённа и точна в каждом жесте.

Мне лично хотелось провалиться сквозь землю или улететь в Тридевятое Царство, но только не быть моему спутнику столь обременительной.

Мне так хотелось исчезнуть, испариться, но только бы не дышать тем воздухом злобы, которая исходила из моей половины…Нет, конечно, я не его половина. Пусть я никогда не смогу быть такой утончённой и изысканной, как наши спутницы, но уже точно я не буду такой злой, как мой муж, никогда-никогда-никогда… Какой мой супруг - злой человек! Сижу и чувствую, как эта злоба и желчь кипит в нём и проникает в меня.

Закрываю глаза и, незаметно для себя, засыпаю. Снится сон. Мой супруг и наши спутницы в купе – без меня. Они очень дружески общаются. С моим мужем они лепечут чуть громче, чем между собой. Муж – весёлый, жизнерадостный, остроумный, обходительный, галантный. Всем так хорошо. А мне – лучше всех. Я так боюсь проснуться и опять оказаться рядом со злым, ненавидящим меня человеком. И зачем он только едет со мной в Севастополь? Уехал бы он куда-нибудь с этими милыми, утончёнными девицами и где-нибудь остался с ними. А я вернулась бы в Ульяновск и жила бы спокойно с моими девочками, ходила бы на работу, к маме с папой. И никого-никого мне не надо на свете.

От резкого толчка я просыпаюсь. За окнами темно. Супруг говорит, что скоро –Севастополь.

Вот и приехали. Выходим на перрон. Подруги на перроне нет. Муж, как всегда, раздражён. Минут через десять подруга появляется. Супруг улыбается ей обворожительной улыбкой. Она вдруг превратилась для него в приятнейшую женщину, а ведь минуту назад он отпускал в её адрес не столь милые слова, как сейчас.

Долго-долго едем на автобусе. Автобус идёт без остановок. Документы у всех пассажиров проверены. Как темна и густа южная ночь! Я только сейчас начинаю понимать, что я впервые увижу Чёрное море. До этого, и то одним глазком, я видела Балтийское и Каспийское моря. Неужели завтра о моё тело будут ударяться волны Чёрного моря? От этой мысли настроение у меня сразу улучшается.

«Ладно! Буду во всём уступать мужу. Стоит ли отравлять себе отпуск, на который потрачено столько денег?» – думаю я.

Но мысль, что лучше бы супруг полез бы сейчас без меня на какие-нибудь горы, и я спокойно бы здесь отдохнула, не оставляет всё равно меня.

У подруги очень хорошая уютная квартира. Она показывает мне набитый продуктами холодильник, комнату, где мы должны жить. Всё очень хорошо. Подруга, её мать – моя бывшая учительница, муж и я сидим за столом, пьём сказочно-вкусное вино, едим виноград, который свисает с балкона. У винограда очень романтичное и

одновременно поэтичное название – «Изабелла». А запах… Запах потрясающий! Он пахнет клубникой и ещё чем-то экзотическим.

Первые дни супруг молчит и не очень сильно дёргает мне нервы. Мы ходим на пляж, ползаем по близлежащим горам. Супруг молчит, но чувствую, что жалеет о зря проведённом в Балаклаве времени. Ведь это время он мог потратить на свои любимые горы… И тратил бы, кто ему мешает? Никто его сюда не звал!

Но отдыхать как-то надо, и я стараюсь хоть немного восстановить своё здоровье и свой внешний вид. Мама с папой на целый месяц остались с детьми, такие деньги затрачены на поездку, Римма так старалась сшить платья для поездки, да и подруга так старается мне угодить.

Через неделю я замечаю в зеркале, что моё лицо свежеет, да и улыбка становится не такой глупой, как раньше.

Я стараюсь почаще менять свои новые платья, чтобы хоть немного нравиться своему мужу. Когда мы поехали в город, я была потрясена количеством красивых, высоких и стройных мужчин, одетых в элегантную военную форму. И тут я заметила, что все эти мужчины заглядываются на меня больше, чем на других женщин. Хоть бы супруг заметил это! Может быть, он поймёт, что я не такая уж страшная, если мне дать хоть немного отдохнуть. Может быть, он перестанет стесняться меня…

Когда мы были в Севастопольском аквариуме, один офицер подошёл ко мне и спросил: «Вы Алла Пугачёва или просто похожи на неё?» Мне было приятно, что какой-то чудак спутал меня с Аллой Пугачёвой, но я честно сказала: «Я не Алла Пугачёва… И мы не похожи с ней. Я выше её на сантиметров десять…» На что мужчина мне ответил: «Да, теперь я вижу, что вы не Алла Пугачёва. Вы намного красивее её!»

Мне показалось, что супруг услышал его слова, и очень обрадовалась. Пусть он слышит хоть от людей со стороны, что я – не абсолютное чудовище.

Муж действительно услышал его слова и, по-моему, окончательно возненавидел меня.

Я несколько раз попросила его сфотографировать меня, чтобы показать эти фотографии своей сотруднице – Людмиле Цыбиной, называвшей меня очень непривлекательной. Пусть она отстанет от меня с моей внешностью! Но муж с таким видом сфотографировал меня, что я до сих пор уверена, что на этих фотографиях я получилась страшнее атомной войны. Я никогда и не смотрела эти фотографии. Да он, возможно, их никогда и не проявлял и не печатал. Я, вообще, теперь жалею, что когда-то просила супруга сфотографировать себя. Он, видимо, настолько ненавидел меня, что мысленно расстреливал всегда из фотоаппарата. И вообще, я очень неосмотрительно в дальнейшем поступала со своими фотографиями. Я очень много фотографий после развода оставила мужу. Он потом вырезал, кромсал мой фотографический образ.

Дочери с ужасом рассказывали мне о том, как он поступает с моим изображением.

В этот период в течение нескольких лет я очень долго болела и никакими усилиями не могла вырваться из плена болезней. Потому не могла своим доченькам уделить должного внимания. Они были при матери, но, фактически, без матери. Несколько лет я все делала через силу, а это, наверное, никогда не даёт добрых плодов.

Вторая половина отпуска была для меня сплошным, затяжным, мучительным страданием. Мы ходили на экскурсии, плавали в Ялту на теплоходе, но я ничего не видела и не слышала.

Подруга, видя моё заплаканное, постоянно расстроенное лицо, видимо, жалела, что пригласила нас к себе.

Я чувствовала, что становлюсь обузой, потеряла всю естественность, старалась угодить подружке. На мужа мне было наплевать. Твёрдо решила – приеду домой в Ульяновск и разойдусь. Только в Севастополе я поняла, зачем он приехал со мной сюда. Сломленный моей непробиваемостью дома, он решил довести меня до отчаяния на людях, постоянно унижая перед подругой и её матерью.

Я старалась всё время чем-то помочь подруге. Перед отъездом выстирала свои вещи и постель. На Юге у моря все вещи сохнут очень долго, так что мои вещи в чемодан укладывала мокрыми. А постельное бельё я чуть-чуть успела прополоскать перед отъездом и развесить на балконе.

Мужа всё это очень нервировало. Я старалась как-то всё сгладить. Перед подругой мне было очень неудобно. Когда мы с ней прощались, женщина потихоньку спросила: «Как же он относится к тебе, когда ты с ним одна? Ты не боишься его, когда с ним одна? Он смотрит на тебя такими страшными глазами…»

Я ответила: «Наши отношения здесь стали такими плохими…»

И я поняла, что я боюсь с ним теперь быть одна в квартире. Я боюсь оставлять с ним дочерей. Я была уверена, что мой муж никогда никого так не ненавидел, как меня, и что никто и никогда больше не будет меня так ненавидеть. Но, увы, я ошибалась: в дальнейшем мне пришлось пройти через такую ненависть, такую ненависть…

Подруга нарвала нам в дорогу винограда на балконе. Мы сидели в вагоне и, молча, клевали его. Я, вообще-то, хотела съесть этот виноград с сестрой, но машинально протягивала руку к кисти за новой ягодой, как бы боясь, что супруг один съест эту гроздь, без меня.

К Москве мы подъезжали втроём в купе плацкартного вагона – я, муж и молодой человек с Крыма. Он ехал к своей молодой, очень любимой жене, и всю дорогу рассказывал мне о супруге: как они познакомились, как поженились, как живут. Я машинально поддерживала разговор с молодым человеком, побаиваясь какого-то выпада со стороны мужа.

Тема разговора была очень приятной для меня. Слышать, что кто-то кого-то ещё в этом мире любит, когда сама утопаешь в море ненависти, очень отрадно. Это вселяет надежду, что не всё и не все в этом мире пропитаны неприязнью друг к другу. За полтора часа до прибытия в Москву по вагонам поезда стали ходить цыгане. Они просили позолотить ручку и обещали предсказать судьбу.

Одна из цыганок в упор посмотрела мне в глаза и с горечью сказала: «Красивая, но несчастливая. В три года насмерть сглажена пожилой родственницей, которая жила у твоих родителей. И чем больше тебя будут любить

мужчины, тем больше они будут приносить тебе горя. Вон тот, что на верхней полке лежит, очень любит тебя и ещё поиздевается над тобой. Ох, красавица, как мне тебя жаль! Никому не верь. Нет на тебе защиты…»

Парнишка стал прогонять цыганку, но, не слушая его слов, она сказала: «Счастливым будешь…»

Молодой человек, увидев моё растерянное лицо, стал успокаивать.

Мой муж спустился вниз и посмотрел на нашего спутника более злым взглядом, чем на предшествующего, который говорил со мной о немецкой эстраде, которую я очень люблю. Наши приблатнённые программисты часто на кассетнике гоняют эту музыку. Они записывают её, когда ночью такие мелодии транслирует какая-то радиостанция.

Мне так было интересно его слушать, но муж так посмотрел на попутчика, что он сразу заглох. У него мгновенно пропал интерес говорить со мною о современной немецкой эстраде

Наш новый попутчик, встретившись взглядом с моим супругом, сразу поверил всем предсказаниям цыганки, повернул глаза в сторону окна, замолчал и до прибытия поезда на вокзал ни разу не повернул голову в нашу сторону.

Когда мы выходили, он с нежностью дотронулся до моей руки и с такой жалостью посмотрел мне в глаза, тихо сказав: «Не расстраивайтесь…»

Как только мы вышли на перрон, большими хлопьями пошёл снег. До этого в Москве, видимо, шёл сильный дождь.

Супруг, не говоря ни слова, сдал все вещи в камеру хранения. Я осталась, в чём была.

Пока мы добирались до Павелецкого вокзала, я промокла до нитки.

Электричка, в которой мы ехали к двоюродной сестре в очень нравившийся мне и мужу город молодых учёных, останавливалась на каждом полустанке. Пассажиры тащили на обуви с каждого перрона грязь. Я была в босоножках, которые уже пропитались чёрной жижей.

Сестричка ждала меня с большим нетерпением. К нашему приезду она тщательно готовилась. На общей кухне в её квартире нас с теплотой и дружелюбием встретили её друзья. Я вошла в дверь грязная, замёрзшая и раздавленная. Сестричка очень расстроилась, увидев моё лицо. «Что-то случилось?» – спросила она озабоченно.

«Нет, всё нормально», - ответила я ей сдержанно.

Сестричка и её интеллигентные весёлые друзья радостно захлопотали вокруг нас.

Муж приветливо всем заулыбался. Он у моей двоюродной сестры бывал чаще, чем я. Я видела, как его все уважают здесь и любят.

Я пошла мыть грязные ноги. Тут же под краном очистила от грязи свои мокрые босоножки на очень высоком каблуке, мысленно удивляясь, как я могла так долго ходить на каблуке в десять сантиметров в такую непогодь.

На столе общей кухни были расставлены бокалы и закуски.

После первой же рюмки я сразу почувствовала, что язык, руки, ноги стали как будто не мои. Лёгкое летнее платье на мне до сих пор не просохло, но несмотря на это по телу разливалось приятное, обволакивающее тепло.

Муж наслаждался приятной, светской беседой, был очень оживлён, приятен, любезен. Но всем видом подчёркивал, что стесняется такого ничтожества, как я. Я совершенно растерялась, видя, как моя двоюродная сестричка переживает из-за всего этого. От волнения я стала ещё больше говорить невпопад. Стыдясь своего положения и выпив вина, я раскраснелась. Красный цвет лица делает мою неказистую рожу, вообще, плебейской. Моя двоюродная сестричка с ужасом смотрела на меня, явно стыдясь моей никчёмности. Потом она попросила меня выйти на минутку из-за стола и позвала к себе в комнату.

Она смотрела на меня расстроенными глазами. Видно было, что она стыдится меня.

«Ты чего меня позоришь? Зачем ты позволяешь мужу так унижать себя? Он ведёт себя так достойно, а на тебя смотреть стыдно…» – проговорила она одновременно расстроенным и возмущённым голосом.

«Можно я не пойду к столу?» – попросила я растерянно сестру.

«Ты что, совсем с ума сошла?! Иди за стол и веди себя достойно!» – резко ответила двоюродная сестра.

Я вышла к столу. Как у меня было противно на душе, как стыдно за то, что я вообще существую!

«Вот бы испариться, как вода! Умереть нельзя – опять от тебя одни хлопоты!..» - думала с горечью я.

Я уже твёрдо знала, что с мужем мы не будем вместе, что по приезду нашему в Ульяновск он начнёт выживать меня из квартиры. Но я не могу вернуться к родителям с детьми: я их этим убью. До квартиры, которую можно разменять, я с мужем тоже не доживу. Я представила, что я умерла. Мама, конечно, не переживёт моей смерти. Я и так подорвала ей здоровье своей семейной жизнью. Дети остаются с мужем. Он, конечно, больше не женится. Будет порхать прелестным созданием по жизни, живя в своё удовольствие, всех восхищая, всех преклоняя и обвораживая. Детей сунет свекрови и золовке. Что эти женщины вырастят из моих крошек? Наверное, себе подобное. Моё имя будет облито грязью. Со временем мои дочери будут стесняться его вспоминать. Любочка уже сейчас очень плохо относится ко мне, стесняется моей внешности, обижается, что я не разрешаю ей жить с её родной мамой, женой родного брата мужа. Моя родная сестра никогда не увидит моих детей. Что с ней будет, с бедненькой? Что будет с её больной кожей? Её погубит горе и нейродермит.

В этот момент двоюродная сестричка опять попросила меня выйти из-за стола. Заведя меня к себе в комнату, она почти закричала: «Ты что, совсем не можешь вести себя за столом? Ну, что молчишь всё время? На меня обиделась, что ли? Ты-то уедешь, а что люди о тебе подумают? Ну, зачем ты позоришь меня?»

В глазах у моей двоюродной сестры были слёзы. Я уже смотрела на неё как бы с того света: меня нет, мамы нет, дети у родственников мужа, и она одна, совершенно одна. Мне стало так жалко её, так стыдно перед ней… Она так нас с мужем приняла, а я позорю её, бедную.

Я так расстроилась, так перепугалась, как будто все мои мысли уже сбылись…

В этот момент вошёл в комнату мой муж. Сестричка оставила нас одних... Он был очень доволен сегодняшним вечером. С явно выраженным пренебрежением посмотрел на меня, сразу заметил во мне какую-то перемену и решил какой-то пренебрежительной фразой выбить меня из колеи окончательно. Я не помню, что он мне сказал. Я даже не уверена, что содержание фразы дошло до моих ушей. Сама не знаю почему, я отвесила ему такую пощечину… Что-то зазвенело у меня под рукой. Это была не пощечина, а скорее – затрещина.

Он возмущённо спросил меня: «За что?»

«За всё!» – сказала я тихо.

Мне было очень горько и больно. Я впервые ударила мужа. И самое ужасное, что удар был по лицу.

Я мысленно представила, что кто-то ударил меня по лицу. Что бы я испытывала в этот момент? И тут же подумала: «Лучше бы меня ударил кто-то по лицу…»

Но несмотря на тягостные мысли, самообладание вернулось ко мне. Вернувшись к гостям на общую кухню, я сидела уверенно, держа высоко голову и смотря куда-то вдаль.

Я не видела никого, но чутко слушала голоса и мгновенно реагировала на все вопросы ко мне. Ко мне внезапно вернулось и былое остроумие, и находчивость.

Я почувствовала в себе уверенность, которую, думала, навсегда потеряла. Постепенно я успокоилась и стала видеть всё и всех вокруг. Сестричка повеселела, стала, как всегда, приветливо щебетать.

Через полчаса к столу вернулся муж. У него был такой вид, как будто я его кастрировала, а не ударила по лицу. Мне стало очень жаль его, но я прекрасно понимала, что ничего и никогда в своей жизни я уже не поправлю.

Я уже была готова к страшным издевательствам, которые ждут меня впереди, и надеялась, что останусь жива.

Сестра ушла спать к друзьям. Мы легли спать на тахту. Я легла в мокром белье. Всё остальное развесила на стулья и батареи, которые ещё не были подключены к отоплению.

Муж, наверное, как и я, не спал всю ночь. Утром он встал раньше меня и сказал, что едет сейчас же в Москву без меня. Я не знала, как объяснить сестре его внезапный отъезд, и попросила его поговорить со мной. Из всех вещей высохло только платье. Я надела его на голое тело без мокрого белья, обула мокрые босоножки и пошла с ним по лесной тропинке в сторону вокзала.

Я извинилась перед ним за пощечину. Я на самом деле сожалела о том, что сделала.

Сколько муж издевался надо мной, сколько лет унижал меня на людях – я терпела. А теперь в гостях у моей любимой двоюродной сестрёнки произошёл такой скандал. «Что теперь подумают обо мне родственники мамы?..» - переживала я, долго уговаривая его вернуться, но он был неумолим.

По улице ходили люди в тёплых куртках и кепках. Я же стояла под мелким моросящим дождём в одном платье с коротким рукавом и в мокрых босоножках.

Я чувствовала, что застываю. Сработал инстинкт самосохранения. Я вспомнила, что я - мать двоих маленьких детей, что могу застудить насмерть почки, махнула рукой и поплелась к двоюродной сестричке, не зная, как объяснить ей причину отъезд мужа. Придя в комнату, я разделась догола и легла тихо под одеяло. Тело постепенно согрелось, и мне не хотелось ни вставать, ни думать ни о чём.

У меня было такое чувство, как будто я тайно совершила какое-то страшное преступление, например, убила кого-то или предала. Я знала, что об этом убийстве никто никогда ничего не узнает. Я не буду никогда осуждена за него. Но этот тайный грех всегда будет стоять передо мной. Я никогда не расскажу и сама об этом убийстве, да и о пощечине ни я, ни муж, конечно, никогда никому не расскажем…

Но кого же я убила? Кого? И я поняла: Любовь. Во мне не стало любви.

Я чувствовала, что я уже не люблю свою двоюродную сестричку, как прежде, что боюсь её прихода, что боюсь ей рассказать о случившемся. Раньше я всегда ей первой обо всём рассказывала.

С ужасом я поняла, что я не люблю уже так сильно, как прежде, ни маму, ни папу. Я теперь, чтобы не причинить им зла, должна терпеть издевательства мужа…

Чувство страшного стыда перед мамой, папой, родной и двоюродными сёстрами охватило меня… Мне так стало себя жаль за то, что я, вообще, родилась на этот свет.

Меня охватил стыд перед детьми за то, что они будут расти без отца, что они обделены любовью отца. Если к младшей дочери муж был абсолютно безразличен, то старшую любил беззаветно, насколько мог…

- Как теперь будет относиться муж к старшей дочери после развода? - переживала я.

Мне стало стыдно, что когда они вырастут, мне нужно будет что-то им объяснять.

Но больше всего я боялась, что не выдержу всего этого кошмара и умру, и дети, выращенные в неприязни ко мне, будут стесняться того, что я у них была. Если они вырастут порядочными людьми, то они будут стараться выгораживать меня, оправдывать поступки, которые я и не совершала, но в душе будут благодарить всегда жену деверя, которая их вырастила и заменила им мать. Если же они будут как родственники моего мужа, то при упоминании моего имени будут брезгливо морщиться.

Когда двоюродная сестричка пришла и узнала, что муж обиделся на меня и уехал один в Москву, то только пожалела и не стала ни о чём расспрашивать. Я не выходила из комнаты даже в туалет. Я чувствовала, что моей родственнице неловко за меня. Ей стыдно, что её родственница не нравится окружающим, а зять, обижающий её никчемную двоюродную сестру, производит на всех очень хорошее впечатление.

Она ласково говорила со мной, но на душе у неё было очень тяжело.

Она отправила меня рано утром с первой электричкой, дав на всякий случай денег, так как деньги всегда были у мужа.

В вагоне мы встретились. Мне не хотелось ни грубить, ни выяснять отношения.

Молча мы приехали домой. Муж ушёл к матери. Потом утром приходила ко мне его мать. Попросила проводить её до трамвая. По дороге она рассказала о сне, который ей приснился ночью. Ей приснилось, что я ударила её сына по лицу, а он потом горько плакал.

Я не знаю до сих пор, правда ли свекрови приснился такой сон, или муж ей пожаловался на меня, но после рассказа свекрови о её сне во мне что-то умерло и так никогда и не ожило. Я убила где-то в душе огромную любовь, которую даровал мне при рождении Бог. Что-то главное, что было во мне, умерло.

Жизнь моя не сложилась. Родители мои ушли из жизни до срока. Большая доля вины в этом – моя. Дети выросли. Родная сестричка поддерживает меня до сих пор в самых трудных ситуациях. Мы очень дружны с ней. Двоюродная сестра живёт до сих пор в этом же городе, и я неоднократно приезжала к ней в гости. Она никогда не расспрашивала о причине моего развода с мужем и очень хорошо относится ко мне. Я стараюсь приезжать к ней экспромтом, чтобы случайно не встретиться со свидетелями того рокового события. Конечно, такая перестраховка напрасна. Так как вряд ли меня кто-то пытался даже запомнить. Да я за эти годы так постарела, так растолстела и, что самое удивительное, - похорошела. Никто никогда не поверит, что меня когда-то называли Бабой Ягой.

Я живу одна. Единственный мужчина, который любил меня за всю мою жизнь – это мой добрый, беззаветно преданный мне отец.

Но самое удивительное – это то, что меня нисколько не огорчает отсутствие мужской любви в моей жизни.

Я рада, что одна, но постоянно молю Бога о том, чтобы сердца моих дочерей не стали такими одинокими, как моё. Чтобы рядом с ними были их любимые мужчины.

И чем старше я становлюсь, тем чаще я вспоминаю любимую песню своего старинного знакомого – Олега Михайловича Киселёва:

«Пусть завтра кто-то скажет, как отрубит…

И в прах развеет все твои мечты.

Не бойся, если вдруг тебя разлюбят,

Куда страшней, когда разлюбишь ты.

Пока ты любишь, жизнь ещё прекрасна.

Пока страдаешь, ты ещё живёшь.

И день тобою прожит не напрасно.

И летний вечер всё-таки хорош…»

9.10.2003 г.

г. Ульяновск.







ДЕНЬ ВАЛЕНТИНА

Посвящается Павлу Новикову

«Любовь земная – столкновение лбов:

Объятья душат, поцелуи жгут.

Моя любовь – небесная любовь –

Не расплетёт косы тяжёлой жгут…

Нет, не хочу прикосновенья уст:

Ударит ток, восторг перегорит,

Но буду счастлив и блаженно пуст,

Окончивший полёт метеорит…»

(Николай Шатров. «Баллада на свою тему»)

Мне снился божественно красивый и очень глубокий по содержанию, философски значимый и очень мудрый сон. Резкий телефонный звонок прерывает его. Я вскакиваю с постели и бегу в коридор к телефону, не забывая на бегу взглянуть на часы в зале: 9.00.

Во сне была мама… «Опоздала…», - раздосадовано подумала я, пролетая в ночной рубашке по залу. Православные священники говорят: «Если умершие люди снятся во сне, значит, требуют у человека помина». Но я уже на утреннюю службу опоздала…

Подскакиваю к телефону, хватаю трубку. Милый голос Галочки Новиковой говорит: «Дорогая Наденька! Поздравляю тебя с Днём Валентина! Желаю тебе избавиться от всех твоих преследователей и, наконец-то, встретить очень доброго, очень надёжного, преданно любящего тебя свободного человека, который подарит тебе счастье, заслуженное столь сложной судьбой. Желаю тебе никогда не болеть, забыть все горести и быть счастливой в детях. Хочу, чтобы твоих девочек очень любили и ценили их мужья. И чтобы День Валентина не

кончался никогда ни у тебя, ни у твоих детей. Приезжай сегодня к нам в 13.00 на Пашин юбилей. Не хочется сидеть с серыми, пустыми лицами…»

Мозг мой сразу проснулся. О, как символично начался для меня День Валентина, к которому в этом году я готовилась, как никогда!

Я поблагодарила мою подружку-поэта за поздравление, за приглашение и за то, что она прервала мой необыкновенный сон, который иначе бы я не запомнила. И так сегодня День Валентина… Завтра – Сретенье… Сегодня суббота. Наверное, родительская… В церковь к утренней службе я опоздала… Поэтому мама мне сегодня и снилась… Но как великолепен был сон! Надо обязательно понять суть этого сна. Я напишу рассказ, который назову «День Валентина». Подарю и посвящу его Павлу Новикову, на юбилей к которому пойду в полдень. Павел заслуживает такого подарка, так как наделён редким даром любить. Но надо успеть написать этот рассказ до торжества. Ах, впрочем, у меня уже начата новелла. Она как бы станет началом моего рассказа, в который я вставлю этот удивительный сон.

У рассказа должен быть эпиграф, посвящённый таинственному чувству влюбленности.

Когда-то в качестве эпиграфа я бы написала свой верлибр:

Влюбился

Значит

Вылечили тело

Чтобы

Заболела

Душа

Чувство влюблённости одно из самых загадочных во Вселенной чувств. Но вернёмся к эпиграфу... Он должен быть обязательно стихотворным. Стихи какого поэта взять для эпиграфа? Пушкина? Нет, он не подходит для рассказа, написанного в Валентинов день. Петрарки? Нет, конечно, нет! Данте, Шекспира, Гейне, Омара Хайяма? Нет, нет… Ну, кого же? Кого? Николая Шатрова! Я вспомнила то волнение, ту дрожь, которую почувствовала, читая в журнале его стихи лет тридцать назад.

Решила найти эпиграф к рассказу «День Валентина» среди стихов Николая Шатрова! Взяла книгу Геннадия Пархоменко «Рыцарь в неснимающихся латах» под редакцией Лилит Козловой, открыла на первой попавшейся странице и из первого четверостишия стихотворения, расположенного на случайной страницы беру, первую часть для эпиграфа. Страница 153. Когда-то я очень увлекалась нумерологией. 1 + 5 + 3 = 9. Девятка – священная цифра у многих народов. У меня самой три девятки получаются при формировании судьбоносного пифагоровского треугольника. Построение и суть расчета этого треугольника Пифагор унаследовал по легенде у своих предков – потомков выходцев из загадочной Атлантиды. Хорошая и многообещающая цифра. В пифагоровском расчете девятка – ум (антибог). Наверное, в этом рассказе девятка поможет мне отличить истинную настоящую любовь от мимолетной влюбленности. Ну что ж, начинаем писать…

Взгляд упал на стихи с очень прозаическим названием – «Баллада на свою тему». Стихотворение длинное. Большая его часть находится на другой странице. Без очков не могу прочитать содержание. Возьму два четверостишия. Одно – первое на странице 153, второе – первое на странице 154. О, попала в десятку (1 + 5 + 4 = 10)! Очки на носу. Читаю первое четверостишие:

«Любовь земная – столкновение лбов:

Объятья душат, поцелуи жгут.

Моя любовь – небесная любовь –

Не расплетёт косы тяжёлой жгут…»

Чудесные стихи… Они очень потрясли меня, когда я читала книгу. Но, к сожалению, я не обратила внимание на название этого стихотворения.

Переворачиваю страницу:

«Нет, не хочу прикосновенья уст:

Ударит ток, восторг перегорит,

Но буду счастлив и блаженно пуст,

Окончивший полёт метеорит…»

Да… Лучшего и не найти в мировой поэзии. Я ведь действительно пуста, как окончивший полёт метеорит. Моё сердце сгорело, пролетая плотные, дающие всему живому воздух, слои атмосферы. Какие точные слова подобрал Николай Шатров для моей опалённой жизнью души, которая чуть-чуть не превратилась в пепел. И теперь загадочным, таинственным куском валяется на земле. Покрывающие её осенние живописные листья, превращающиеся постепенно в почву, скроют её от людских глаз... Или её подберёт геолог, как редкий минерал, положит в свою уникальную коллекцию... Или подарит его учёному, который долго будет её исследовать, а потом положит на полку, отдаст в музей как редкий минерал неземного происхождения. Или произойдёт чудо: метеорит сгорит, не долетая до земли, качественно преобразуется. И результат продуктов горения невидимым, почти невесомым газообразным веществом устремится ввысь, приближая её к Богу... как я хотела бы этого. Как хочется,

чтобы вся любовь моей жизни, качественно изменилась, чтобы с неё слетели гарь, копоть и пепел, чтобы она стала созидательной, чтобы она устремилась к Богу и помогла нам и Богу. Нам помогла подняться над пустым и ненужным, а Богу принесла Радость, что его животворящий труд был ненапрасным!..

Спасибо тебе, Господи! Спасибо Вам, Шатров, за то, что Вы дали такое светлое направление моему рассказу.

Если бы не слова «Ударит ток...», любой читающий решил бы, что эти стихи принадлежат поэту Эпохи Возрождения. Моей любимой эпохи, которая пришла из тьмы и принесла столько света, благодаря которому как бы не сложились наши жизни - они могут стать сумерками, но никак ни потёмками. Великие поэты, музыканты, учёные, художники, скульпторы, архитекторы этой эпохи, Вы до сих пор спасаете наши души. Вы своими великими творениями показали нам, как велик, совершенен, безграничен человек в своём творчестве, в Любви, как он приближается в творческом порыве к Творцу, и как он мал перед Творцом и беззащитен, и как всецело зависит от него, но не стесняется своей ничтожности и благодаря великой Любви к Господу умиляется своей малости, понимая, что от малого до Великого один шаг, сознавая, что Бог живёт в каждом из своих творений, что Бог везде. И всё есть Бог и Любовь! Анализируя жизнь предшествующих поколений, мы понимаем – как не страшна тьма – впереди Свет. Невольно вспоминаешь слова одного из любимейших моих учёных Фридриха Энгельса, сказавшего об эпохе Возрождения: «Земле нужны были титаны, и она породила их». Жаль, что я не помню дословно эту фразу, но суть ни в этом... Суть, в том, что только огромная великая Любовь может возродить Землю, людей и увидеть во всём Бога.

Валентинов день... Я всегда к нему собиралась с духом заранее. В этот раз я к нему готовилась как никогда. Во-первых, я загадала желание, чтобы на День Валентина мне не позвонил ни один даже самый хороший мужчина, чтобы ни один мужчина даже самый хороший не говорил мне даже самых прекрасных слов. Это станет символом того, что с прошлым порвано, что я начинаю жизнь с белого листа; и она будет очень светлой и достойной.

На День Валентина я всегда писала стихи своим поклонникам. В этот раз я ранее, чем за неделю, написала стихи трём своим поклонникам на случай, если вдруг они придут ко мне в этот день в нетрезвом состоянии. Трезвыми они не решаться прийти ко мне в такой день. Стихи были исключительно жестокие, грубые. Люди, которым они были посвящены не заслуживали этих слов. Но я понимала, что я должна быть как хирург, отсечь безжалостно всё больное, гнилое в их жизни и возродить их вместе со мной для нового светлого будущего. Каждое из стихотворений отняло у меня не более пяти минут. Я вспомнила самые горькие и обидные мгновения в каждое из стихотворений отняло у меня не более пяти минут. Я вспомнила самые горькие и обидные мгновения в нашем общении. И родились жестокие, безжалостные строки:

НЕВЕРНАЯ

Ноша согнёт непомерная -

В сердце твоём я неверная

Это расплата, наверное,

За твою жизнь лицемерную.

За все соблазны забытые

И за сердца, вдрызг разбитые.

Ночью преследую нервною

С милой ухмылкой неверная...

Не обольстить, не купить меня,

Ласкою не соблазнить меня,

Не напоить стерву винами -

Смотрит глазами невинными.

Все твои речи прослушала,

Тайны твои не нарушила

Вечно такая холодная -

Айсберга глыба подводная.

Тапки целуешь мне рваные,

Слёзы глотаются пьяные

Вновь с сокровенными мыслями...

Я ж отвечаю двусмысленно.

Зря попрекаешь обманами

Всем я кажусь очень странною:

Рана такая глубокая -

Счастлива лишь одинокая...

Второе:

* * *

Ни рубля твои, поверь, не трону я.

Эти дорогие похоронные

С пенсии отцовской оборонной...

Их оставил папа для меня...

Не нужны цветы твои шикарные,

Ты меня подарком не уламывай.

Взгляды я улавливаю скользкие,

Вижу я повадки сутенёрские.

Не сумеешь ими ты пленить меня!

Третье:

* * *

Вышли все камни* поспешно,

Радость с тоской перемешаны.

Я не засыплю депешами

С милыми песнями свежими.

Я уже сто раз покаялась,

Я уже точно отмаялась.

Только не выкинуть прошлое...

И окружение пошлое

Сердцу мешает устроиться

И на всегда успокоиться.

Поставила дату: 6.02.2004 года. И внутренне вздрогнула. Это ведь его День рождения. Боль пронзила сердце. Внутренне содрогнувшись, я поняла, что хороню лучшее в моей жизни. Но я ведь сейчас хирург. И надо всё спасать, а, главное, себя. Никаких метастаз. Нужно всё чисто удалить и не навредить ближнему. Я перечитала написанное, глубоко веря, что эти строки не получат в День Валентина мужчины, которые редко напиваются. Я понимала, что я не заслуженно делаю больно этими словами. Но я сегодня хирург, и эта боль во спасение...

7 февраля у меня было такое состояние, что День Валентина уже наступил. Я была совершенно готова его встретить: во всеоружее.

С утра я работала над рукописью сборника стихов «Дарю Вам Радость и Любовь, что движут Солнце и светила».

Я решила записать комментарии к некоторым словам в стихах и пошла в библиотеку. Оттуда я сразу проехала к Леночке Токарчук. День Валентина у поэтов Российского Союза литераторов в Ульяновске наступил 7 февраля, это не было моим сугубо личным ощущением. Это было яркой, щемящей душу действительностью. Влюблённость горячая, свежая, легкомысленная буквально витала в воздухе комнаты. Она исходила из моей соседки справа, от гитариста, от Татьяны Мельник, от Леночки Токарчук. Она заполняла наши лёгкие. И все дышали ею. Я ещё раз поняла, что всё должно быть так, как есть, а не так как мы планируем в своих мозгах, в своём сердце и даже душах. Стихи, которые были захвачены мною для записи комментарий к словам стихотворений сборника, оказались, как нельзя, кстати.

Я сразу поняла, что нужно показать уже первую страницу черновика. Я её брала, чтобы подтвердить источником слова из стихотворения: «Чтоб низко пав, к Христу взметнуться...»

Я помню, помню, что где-то или в «Новом завете», или «В деяниях апостолов» я читала об этом, но где?.. И в библиотеке я нашла подтверждения давно прочитанной мною мысли в религиозной литературе, что бывают такие моменты в судьбе человека, когда после очень низкого падения в душу человека приходит истинное и глубокое покаяние, которое очищает человека и поднимает над всей грязью его поступка и приближает к Богу, о котором в суете пустой жизни он даже раньше и не думал. И это просветление помогает выжить ему и сохранить душу, и любое самое тяжёлое наказание этому человеку кажется недостаточным. Его совесть становится для него самым страшным палачом...

Я поняла, что сидящему рядом со мной человеку как воздух нужна надежда. Цикл стихов так и назывался «Надежда».

Три первых стихотворения, как раз о надежде человека, что чувство его не обманывает, что близость, о которой он мечтает, возможно, непорочна на его взгляд. И внутреннее оправдание, что все его осуждают за аморальные мысли, а Бог поймёт на Страшном суде, даёт влюблённому зыбкую надежду.

Я чувствовала, что этот человек мечется, прячется от своих сокровенных помыслов, что ему тяжело, и это раздирает его на части. Я подсунула эти стихи ему и поняла, что он внутренне успокаивается и обретает почву под ногами. Он понимает, что такие сомнения и желания свойственны не только ему одному. И, возможно, не всё так плохо и не всё так уж страшно, как кажется.

Цикл стихов «Надежда» из книги «Дарю вам радость и Любовь, что движут Солнце и светила»:

* * *

С.

Какой ты сладкий и приятный,

Какой ты милый и родной,

Твой голос внятный, слог понятный,

Ласкает слух, забрав покой.

Без лишних слов, эмоций, жестов,

Без клятв, признаний и упрёков

Находишь в сердце моём место,

Мой сокол ясный синеокий.

Так долго вместе, но загадка

В твоих синеющих глазах.

И льва кошачья повадка

В душе рождает смех и страх.

Ирония в устах таится.

Но ужас потерять меня,

Заставил отпустить синицу

С надеждой встретить журавля.

3.08.2002 г.

* * *

С.

Была уверена придёшь!

Была уверена – в субботу.

И в мышцах с судорогой дрожь

рождает зов начать охоту.

Страсть поглощает целиком

и все кошачье инстинкты

Свивает в нервов чуткий ком:

я замерла – вся мысль в молитве.

Чтоб уступив, не потерять,

чтоб низко пав, к Христу взметнуться.

Чтоб слёзы, падая в кровать,

глазам мешая улыбнуться,

Им разрешили воссиять,

не запретив телам сомкнуться...

Чтобы в далёкой синеве

второй раз нам не разминуться...

3.08.2002г.

* * *

С.

Ты вновь со мной, ты весь во мне.

Боясь рукою прикоснуться

К моей расслабленной спине,

Страшишься даже улыбнуться.

Теряясь в буре сложных чувств,

Весь растворяясь в наслажденье

Ты слушаешь постели хруст,

В каком-то сверх оцепененье.

Ты напряженно деловит.

Простые чудные движенья

Взорвут меня как динамит,

Вновь разнеся в крови броженье.

Тебя теперь я буду ждать

И в чреве ощущать томленье.

И взор твой будет возбуждать

Во мне желанья и сомненья.

Я буду каяться в слезах,

Прося у Господа пощады,

Но члену дам я в чресла встать

И разгуляться там с отрадой.

О ритм – биологов стезя!

О темп чарующей молитвы!

Из-за него на свете битвы

В пути по тонкой стали бритвы.

3.08.2002 г.

Сейчас, переписав и перечитав стихи, я поняла, что второе стихотворение я не отдам никогда человеку, который смог посеять такие надежды, которые пропелись в моём сердце поэзией торжества любви. Иногда бывает так, что со временем воспринимаешь как счастье тот факт, что надежды в реальной жизни не осуществились. Возможно, только ожидание и дарило веру в счастье, которое нереально, если люди не свободны в своих чувствах.

Второе стихотворение я точно не отдам, хотя бы потому, что встречи с этим человеком у меня никогда не будет в будущем – этого не допустит просто Бог...

На душе скребли кошки. Гитарист пел песню об осени золотой, рыжегривой, о горькой, рвущей душу любви и о правильном решение мужчины, который оставил эту горькую в осени любовь и побежал по тропинке домой к своей девочке. И доченька ждала его с любовью. И это было для него важнее всего на свете. Я была готова расплакаться за столом, слушая пение. «Последнее посвящение я тоже не отдам никогда...» - подумала я твёрдо.

Потом Татьяны (Мельник и Толоконникова) читали стихи об ожидании огромной, высокой, всеохватывающей любви, ради которой они готовы на всё. Наверное, о той Любви, от которой я уже десятилетия куда-то бегу.

Стихи лились. Я смотрела на одухотворённое, нежное лицо Леночки, по которому было разлито ожидание любви и чуда... Я по-хорошему позавидовала ей. В её жизни никогда не будет того ужаса, безысходности, которые уже пережиты мною много-много раз. И этим переживаниям отдано много-много дней жизни. 7 февраля, хорошо начавшись, вернуло меня назад к грустным раздумьям.

А 8 февраля мы с доченькой принимали визиты. Один за другим, один за другим. Последним от меня ушёл мой однокурсник. Мы говорили с ним только о любви, о женщине в жизни мужчины, с какими мужчинами женщины становятся прекрасными. В разговор как-то неожиданно вступила доченька и рассказала об одной очень ухоженной, оторванной от действительности женщине, которая ей преподавала психологию.

- Интересно? Что за муж у неё? Ведь кто-то должен ей создавать условия хотя бы для существования в этом жестоком мире? - сказала она глубокомысленно.

- Я создаю ей эти условия. Я её муж... - расстроенным голосом ответил гость. Удивлению моей дочери не было конца...

Дочурка только промямлила: «Я почему-то другого мужа представляла рядом с этой женщиной...»

Один визит не был мне нанесён в этот день, так как человек хотел со мной поговорить о чём-то важном тэт-а-тэт.

Жаль, что этот разговор не состоялся... 10 февраля вечером, когда я столкнулась с ним неожиданно недалеко от остановки трамвая, он демонстративно отвернул от меня своё лицо. Его профиль был параллелен туловищу. Ещё никто так демонстративно не отворачивался от меня.

Сразу же я решила, что и первое посвящение к Дню Святого Валентина не будет отправлено. От избитого лица моего знакомого веяло местью. Сразу вспомнила наш последний разговор по телефону с просьбой о встрече. В ушах прозвучал его голос, расстроивший меня. Он звенел как струна. Я чувствовала, что нам с ним нужно обязательно встретиться и поговорить очень серьёзно. Я даже почувствовала по телефону, что около трубки они оба. Один говорит по просьбе другого. И оба трезвые. И пока они стояли рядом и трезвые, я должна была встать между ними и сказать: «Мы должны разбежаться в разные стороны. Такие странные, несущие в себе столько страсти и исступления отношения не должны длиться десятки лет. Это всегда очень плохо заканчивается...»

Я сразу вспомнила фильм «Неверная» и финал этого фильма... Потом у меня засосало и даже заболело под ложечкой. Вчера весь день звонил ко мне домой сын-следователь одного из них и спрашивал нет ли в моей квартире его отца. Почему он искал отца у меня? Я с ним практически не общаюсь. И откуда у сына мой номер телефона? Он звонил трижды: утром, в обед и вечером. Последний раз он звонил, очень извиняясь, и, умоляющим

голосом просил меня сказать об отце хоть что-то... Я клялась, что его отец никогда не бывает здесь, что я с ним не общаюсь и, вообще, ничего не знаю ни о нём, ни о круге его общения, ни о местах куда он ходит, ни о его привязанностях. Не могла же я ему сказать, что его отец приходил ко мне месяц назад, клялся в любви, говорил мне, что я для него в жизни всё... А, услышав, что я не люблю его, стал мне угрожать, стал меня подкупать, стал меня проклинать и сказал в завершении, что у него так чешутся кулаки, что он хочет встретиться с моим возлюбленным, чтобы драться из-за меня кулаками смертным боем... Единственно, о чём я подумала тогда, что, Слава Богу, у меня нет никаких возлюбленных... Я поняла, что он сошёл с ума...

Видимо, они где-то пересеклись. Они подрались. Но из-за чего или ради чего? Я не знаю...

Вечером я пошла в типографию.

В типографии я никак не могла сосредоточиться. Тут мои мысли снова вернулись к драке. Маршрутное такси остановилось подле моего дома. Я прыгнула в сугроб, еле-еле выползла из него и поплелась домой.

Потом резко развернулась и пошла к поликлинике, прошла мимо его дома и посмотрела на окна его квартиры и на балкон. На балконе не было санок. У меня внутри всё оборвалось. Не нужно было мне рассказывать о визите Этого человека ему... Я хотела всего лишь предупредить его... А получилось как всегда...

Я сразу вспомнила фильм «Неверная», представила драку, он случайно толкает соперника, тот падает и ударяется головой о что-то твёрдое и умирает... Толкнувший, растерявшись, бежит домой, снимает санки, хватает половик у порога и бежит к убитому, заворачивает его тело в ковёр, собирает кровавый снег до последней крошки. Всё это складывает на санки и везёт к Свияге, находит полынью и сбрасывает завёрнутое в ковёр тело и окровавленный снег в тёмную воду. Утром выносит мусор, а с мусором и свои ботинки. Убитый не приходит домой в воскресенье. Дома привыкли к таким отлучкам. Он часто пропадает у своих любовниц. Но в понедельник он не выходит на работу. Он срочно нужен на работе. Сотрудники звонят жене, она сыну. А сын как всегда разыскивает его по всему городу. Расстроенный сын не находит его нигде, он берёт телефоны, записанные на его рабочем столе и звонит всем подряд. Но нигде его нет. Из всех телефонов его заинтересовал мой, так как он не заводской, а домашний, и ему отвечает женский голос. Поэтому он и звонит несколько раз подряд по этому телефону. Но понимая, что и я ничего не знаю, перестаёт звонить по телефону своей последней надежды. Как опытный следователь он начинает искать его труп. Сразу обследуется Свияга. Обнаруживаются свежие следы у полыньи. В полынье обнаруживается тело убитого, привязанное к санкам. Я лежу и плачу одна в безмолвной квартире. Боже, неужели его уже нет в живых. Как я переживу эту смерть. Тут перед глазами всплывает облик второго с зелёно-жёлтыми подтёками на лице. Что теперь будет с ним? Неужели всё было так, как я представила? Скорее бы наступило утро. Всё моё воображение стало пытаться нарисовать другие картины случившегося. В три часа ночи ход событий был уже представлен мною совершенно иначе.

Отец делится за бутылкой водки со своим сыном-следователем, рассказывая ему о жестокой, неподкупной женщине (т.е. обо мне). Он не верит в мою неподкупность. Он ищет причину. Его гибкий аналитический ум и феноменальная память быстро восстанавливают события последних десяти лет. Он высчитывает своего конкурента и решет расправиться с ним. Сын отговаривает его, но он никогда никого не слушает. Они встречаются с соперником случайно, слово за слово, начинается ссора, за ссорой драка. И финал, который уже описан раньше. Отца нигде не находят. Сын-следователь быстро находит меня. Из трёх телефонных разговоров он понимает, что ко всему этому я не имею никакого отношения. Он оставляет меня в покое.

На самом деле он, наверное, до конца моих дней лишает меня покоя. Я была слишком резка с его отцом? Но как отвязаться от пьяного страстного поклонника? Только резкостью... Или лучше бы уступить?.. Нет, таким хитрым изворотливым людям нельзя поддаваться...Ведь он стольких женщин одновременно держит на крючке... И ведь они ему верят! Приобщив меня к ним до кучи, он сам им рассказал бы о своих чувствах ко мне. А они расправились бы со мной все вместе своими умными, злыми языками. Нет ему нельзя уступать никогда! Только бы он был жив! Может быть, пойти проверить его наличие на работе? А вдруг я столкнусь с ним лоб в лоб. Мой приход в его производство он может уже истолковать, как появившееся внезапно у меня желание с ним встретиться. Он подумает (если живой пока): «Она ведь тоже не железная?»

Одна эта мысль отбила у меня любое желание прояснить информацию о нём и что-либо узнавать. Может быть, всё это придумал мой воспалённый и потрясённый мозг. После Нового Года все мои знакомые мужчины как бы сошли с ума. Если бы они только знали, как они мне надоели?! Если бы они поняли, как я от них устала?..

А, может быть, мой поклонник получил синяки в драке не из-за меня?

Может быть, какие-то негодяи напали на его мальчика? Сына зверски избивали. Он увидел драку с балкона, заступился за него. Его изворотливость и драчливость не помогли ему при большом количестве противников. Вот ему и накостыляли как следует? Наверное, так и было... Но где тогда санки, которые были постоянно привязаны к балкону? Да... Куда же делись санки? Господи! Сделай их всех живыми! Господи! Сделай так, чтобы они раз и навсегда позабыли обо мне до моей смерти... Улететь бы от них куда-нибудь на необитаемый остров. Но что я там буду делать привыкшая к комфорту?!..

Я не вынесу эту неопределённость! Я бегаю к телефону с огромным желанием услышать голос любого из них. Где и как мне узнать точную информацию?

Может быть, позвонить на работу? К сожалению, я давно потеряла книжку со всеми телефонами. Сходить на завод и там узнать всё? И на заводе же позвонить?.. А вдруг к телефону случайно подойдёт не секретарша, а он? Положить трубку услышав его голос? А вдруг он, взяв трубку, не задаст вопрос первым? А будет ждать моего вопроса? Вдруг он, не дай Бог, подумает, что я его разыскиваю? Тем более 14 февраля - День Святого Валентина...

Может быть, постоять у проходной и подождать, когда он выйдет? А когда он выйдет? Главный инженер может выйти и в девять вечера... Да, и, вообще, неизвестно через какую проходную...

Утром понаблюдать, когда он пойдёт на работу? Но он же приходит на работу к половине седьмого? Меня многие знают в лицо, поэтому долго стоять в проходной мне неловко... Ползавода ИТР узнают меня и подумают: «С какой стати она стоит так рано в проходной?» А вдруг он увидит меня раньше, чем я его. Неожиданно подойдёт ко мне... Спровоцирует скандал, чтобы оскорбить меня публично... Нет, он не сделает этого... Он меня очень любит... Он - такой оптимист... В душе у него до сих пор теплится надежда. Если, конечно, он ещё живой...

Я не сплю уже третью ночь... Стала искать рукопись рассказа, которую нужно отдать 14 февраля. Уже ищу шестой час... Где же она? О какие-то старые измятые жёлтые листочки, исписанные аккуратным почерком. Да это же стихи, которые я писала, когда жила на улице Глинки. Ой! Какая прелесть! Как хорошо, что они сохранились! Какое волшебное место улица Глинки. Какой красивый спуск! Возможно, я и стихи пишу только от того, что каждый день в течение целого года проходила по этому сказочному летящему вдаль спуску...

Почему все улыбаются

И с меня не сводят глаз?

Даже солнце усмехается

И, сверкая, любит нас?

Почему такие милые

И немного чудаки,

В шапки кроличьи одетые,

Вслед мне смотрят старики?

Неужели я измазалась?

Иль одела, что не так?

Почему же? Отчего же?

Все с меня не сводят глаз?

А бегу я на свидание

Иль точнее на каток...

И полковник, улыбнувшись мне,

Руку взял под козырёк...

Что-то очень необычное

На лице моём сейчас?

В стёклах очень симпатичная

Отражаюсь в сотый раз...

И ликует в небе солнышко.

Иней мне на воротник

Поднасыпал щедрой горсточкой

Мороз – дерзкий озорник.

До чего же я счастливая,

До чего мне хорошо!

Или очень я красивая?

Просто на душе светло!!!

14.02.1961 год.

г. Ульяновск, улица Глинки, 69.

* * *

В ветках сумрачной сирени

Пятизвёздничик ищу.

День кончается весенний.

Я счастливая грущу...

Что-то сердце ломит сладко,

Что-то хочется пропеть.

Плачу ото всех украдкой...

Что ж от счастья умереть?

Иль заснуть в кустах сирени

С уходящим днём весенним?

10.05.1961 год.

ШКОЛЬНЫЙ ВЕЧЕР В 6«Е»

Сегодня в нашей школе вечер.

Ирина Петровна до встречи

Набраться просит всех терпенья,

Чтоб была радость в развлеченьях.

И стайкой ведёт в светлый класс

Взволнованных, ветреных нас

На бал для невинных проказ

Из танцев, игр, песен и фраз.

Один 6 «Е» нынче в школе

И сумрачен актовый зал.

С улыбкой директор Чурбанов

Нам первое слово сказал.

Потом выступали девчонки,

Родители, учителя.

Наверно, намазала брови

Напрасно пред выходом я?

Пойти поскорее умыться?..

В портфеле остался платок...

Ах, только б никто из мальчишек

Подводку заметить не смог...

Ну, вот, наконец, и умылась...

Обрызгала фартук весь белый.

Скорей бы домой отпустили:

На вечере мне надоело!

Девчонки с мальчишками пишут

Какие-то тихо записки.

Кладут потихоньку в ладошку,

Когда в танце кружатся близком.

Записок никто мне не пишет,

Лишь Горлов за косы хватает.

И всюду подставить подножку

Ятманов противный желает.

До плеч головой не достанут,

А сильные эти мальчишки!..

Портфеля мне так не хватает -

Дала б по башке им я книжкой.

Когда же закончится вечер?

Девчонки от счастья сияют.

Красивую Рыжкину Нину

Калагин на вальс приглашает.

Меня же никто и не видит

Идёт вроде к нам Кудашов.

Ах, жаль что нельзя мне проверить,

Как лёг на икре чёткий шов.

Красива, нежна паутинка.

Но очень подвижна в коленке.

О Господи! Счастье какое!

Он шёл пригласить, видно, Ленку...

И где можно швы мне проверить,

Не помню – где здесь зеркала?

Пойду лучше спрячусь за дверью.

Так скучно... Я всё прокляла!

Приятно за дверью высокой

Одной мне за всем наблюдать.

Вот нашу прекрасную Таю

Пытался Казак целовать.

Она убежала к девчонкам.

И стала играть в ручеёк.

Но шёл за ней всюду подонок.

Что хам он – ему невдомёк.

Эх, кто-то прижал меня дверью.

Шакуров! Получишь сейчас!

«Пусти!» - говорю я, синея,

Эх, наши пошли дружно в класс...

Меня он, наверно, задушит.

Нет, галстук лишь мне развязал».

Все сели за столики кушать...

«Пусти! - говорю я, - нахал!»

Засунул мой галстук в карман свой

И, бросив меня, убежал.

Я тоже рванулась за классом.

Но дверь чем-то он всё ж зажал.

Я билась с досадой у двери,

Я плакала тихо одна.

И чувства мои леденели

Как стёкла вдоль щели окна.

Закончили все чаепитье.

Родители в школу пришли.

Мои или просто забыли,

Иль времени вновь не нашли.

Надев свою шубку и шапку,

По Глинке плетусь в тишине.

Вдруг Горлов с Ятмановым шишку

Снежком прибомбасили мне.

Губа распухает. И слёзы

Текут по замёрзшей щеке.

Какие стоят здесь морозы!

Мерцает фонарь вдалеке...

Я снег приложила к губищам,

И с горечью тихой рыдала.

И вдруг возле самой калитки

Шакурова я повстречала.

Залез на забор по сугробам

И к вишенке галстук пристроил.

«Мне папа достанет мой галстук!

Шакуров! Вот дверь лишь открою...»

Но он на меня снег ссыпает

С распухшего за день сугроба.

Снежки мне за шкирку толкает.

И валенком стукнул по рёбрам.

Никто никого не встречает...

На улице тихо и вольно.

Я плачу, я лишь причитаю:

«Довольно! Довольно! Довольно!»

Услышала Галочка вопли.

И выскочил пьяный хозяин.

Шакуров как кошка метнулся.

Я в дверь снежным комом вползаю...

А веник по шубке гуляет.

Губой не могу шевельнуть.

Ах, только б пробраться к кровати

Да в ней поскорее заснуть...

5.12.1961год.

Школа №45 класс 6 «Е»

* * *

Кто рассыпал на небе звёзды

В удивительном чётком рисунке.

Не могу оторвать взгляд грозный.

Млечный путь встал от взора по струнке.

Всю бы ночь просидела, сияя.

Всю бы ночь упивалась я небом,

Как красиво месяц свисает

Над трубою краюшкой хлеба.

29.04.1961 год.

* * *

На ромашке золотистой

Я решила погадать:

«Счастье близко? Горе ль близко?

Где любовь мне повстречать?»

Рву упругие реснички

Златоглазой озорничке.

Озорница улыбается,

Но ответ дать не пытается.

Иль любви моей не будет?

Что-то в сердце дух мой студит...

Нет! Не могут не любить

Ту, что мир готов носить

На распахнутых руках

Где-то в небе, в облаках,

Сердце хочет разорваться -

Как хочу я целоваться...

Ну хотя бы с ветром,

Ну хотя бы с солнцем,

Что давно стучится

В чистое оконце.

По ресничкам я гадаю:

«Долго мне на свете жить?»

Ничего не отвечают...

«Нет! Не стоит ворожить!»

Ничего не отвечают,

Ничего не обещают,

Тихо с пальчиков сползают,

На колени опадают...

Но пушистый кругляшочек

Солнце хочет заменить

И, коснувшись нежно щёчек,

Хочет он меня любить.

Его наземь не кидаю,

К губам плотно прижимаю

И целую, и целую

Золотистым поцелуем.

10.07.1961 год.

улица Глинки, дом 69.

* * *

Я бегу по красивой улице,

я бегу по асфальту чистому.

Я бегу, я бегу, и, кажется,

к солнцу взмою сейчас к лучистому.

Мостовая садами пьяными

в белой дымке чарующей мая

От бегущей девчонки глупенькой,

ускользает к реке, уплывает.

И я чувствую крылья мощные

вырастают, и Ангел возник.

Мне бы в стаю, в птичью стаю...

Может голубь мой вечный двойник?..

Выбиваются в косах локоны,

разметалися на бегу.

Словно простыни, белы простыни –

облака над рекой текут.

Мостовая вся в белом омуте,

мостовая как мотылёк.

Словно крылья, взметнулись острые

облаков. И горит уголёк

Солнца красного, солнца жаркого,

солнца томного от весны.

Надо мною струятся россыпи

лепестков всех цветов, как сны.

Сливы, вишни, торн и яблони,

как от инея забелённые

И на лавочках, на заборчиках,

сели парочки в мир влюблённые.

12.05.1961 год.

* * *

В белом платьице,

в туфлях синеньких

И с оранжевою косой

вознеси меня, пронеси меня,

Ветер милый, над красотой.

Подними меня ветер ласковый,

До прозрачных святых небес.

Обними меня чистым облаком,

Чтоб уснула я средь чудес.

Облаками такими мягкими

Надышаться мне помоги

и прекрасное очень ясное

Чувство свежести сбереги.

Так стараюсь, так пытаюсь я

Полюбить весь огромный мир.

В безысходности обращаюсь я

К строкам чудных и древних лир.

Эх, запомнить бы, всё запомнить бы

Мне в душе на века и на вечность

как окутало меня облако,

Подарив на всю жизнь беспечность.

10.08.1961 год.

ЗАГАДОЧНАЯ ФАЛЬШЬ ЗОЛОТА И МЕДИ

Мостовая зарделась багрянцем. Мостовая - второе солнце.
И купаются в медной заводи облака и ветра-погонцы.
Неужели бывают хорошими просто так золотые сады?
Нет, наверное, в чудной роскоши мы должны собирать плоды.

Собирать в золотом одеянии ослепительно-чистых дворов...
Груши, яблоки, чьи названия мне запомнить стоит трудов
Плоды жёсткие, плоды зимние на базары не понесут, -
Зимней стужею  лебединою их и гуся на стол подадут.

И в натопленном тёмном здании с густой ёлкой найдём ответ,
Что без таинства первоздания в жизни счастья, наверное, нет.
Куском золота, словно омутом, очарованы души всех.
Ну, а лиственной позолотою околдован наш звонкий смех.

Ёлкой колкою по иголке мы разнесём золотой восторг,
Обещаем все и влюбляемся в рыжину, потерявшую сок.
В марте солнечном рыжих проволок и ресничек застенчивых блеск,
Увядание станет поводом, как природы священный жест.

10.09.1961

АЛЕКСАНДРУ ПУШКИНУ

Твердят, что Пушкин – ловелас,

Что страшен в профиль и анфас,

Что носит платье в дырах

Картёжник и задира.

Твердят по жёнам он ходок,

Друзьям рога наставить смог,

Что с ним общаться нелегко...

Но выслан он так далеко...

И ищет всюду мира

Совсем не для блезира...

Он просто быстр, он просто смел?!

Он вызов сделать всем посмел!

Но как всегда в калошу сел,

Забыв положенный предел.

Ни оттого, что горд и глуп,

Ни оттого, что смерд и скуп.

Во всём виновна только лира...

Да ширь души, да вечность мира,

В которые проникнуть смог

Наш милый друг, поэт-пророк...

Зависть людская погубила Пушкина, перечитывая эти отроческие стихи, теперь понимаю я...

И тут мои печальные мысли возвращаются к утерянной рукописи рассказа, который был подарен и посвящён моей подруге. Я тут же вспомнила, что без всяких объяснений отвергнута ей. И, наверное, причиной всему была зависть... Зависть, которая оттолкнула от меня мою любимую подругу. И горькие строки ложатся в моей голове необъяснимой печалью, а потом переносятся страшной горечью на лист бумаги.

Прочитала я в Акафисте:

«Не умри смотри от завести,

Не умри от чувства горького

На красивой чистой зорьке ты.

Ты порадуйся за ближнего,

Ты порадуйся за дальнего.

Потоскуй о знаменитости:

У него судьба печальная.

И Творца хвали и радуйся,

Что заметила хорошее.

Пусть оно тебе не дадено,

Зависть ты покрой порошею.

И прикрыв снегами белыми,

Застуди её и выбели.

Ведь от зависти, от зависти

Наши на земле погибели...»

13.02.2004 г.

Перечитываю горькие слова, и больно мне, очень больно. Откуда они взялись? Чтобы хорошее вспомнить?

13 февраля 2004 года, пятница. Никакой суеты в душе. Давно я не была так собрана. Завтра День Валентина - Всемирный праздник влюблённых. Впервые я не стала ничего писать в канун этого события (всё написано заранее) и решила подготовиться к встрече у Леночки Токарчук. Я никогда так тщательно не собиралась ни на одно мероприятие как на это последние пять лет (наверное, это связано с болезнью и смертью моих дорогих сердцу родителей). Отказные стихи трём своим поклонникам, если они придут ко мне неожиданно, я уже написала неделю назад, чтобы не быть застигнутой врасплох их визитом в нетрезвом состоянии. В трезвом состоянии (в котором они обычно и прибывают, о любви они даже не заикаются). С чего же начать? Писать о Любви я не могла, так как сердце моё пусто. Читать старое, написанное к этому дню - просто неэтично, так как в моей душе и сердце за последний год перевернулось всё.

Вспоминаю хорошее! Сегодня день рождения у Евгения Григорьевича. Его последнее выступление у Леночки Токарчук произвело на меня такое сильное впечатление!.. Я знала очень много гитаристов-любителей, но чтобы кто-то так трепетно относился к гитаре, я не видела никогда. Я внутренне собралась и написала ему стихи-поздравление, как гитаристу. Они были написаны мгновенно, бегло перечитав их, я несколько удивилась содержанию.

ГИТАРИСТ ИЗ МОСТОВОЙ

Евгению Григорьевичу

Как много страсти и накала

В красивых и больших руках.

Поёт как женщина гитара.

И в звуках слышим боль и страх.

Боль, что бездумно обнимает

Её с улыбкой гитарист.

И её сердце так страдает,

И стан шикарный клонит вниз...

И волосы, как струны рвёт он,

И шея сдавлена в кулак.

И пальцам крепким неспокойно:

По позвонкам они скользят.

Массаж от остеохондроза,

От каменеющих частиц

Опасен ей в огромных дозах

И падают ресницы ниц.

Она в руках его устала

И отзвенела как родник.

Но гитаристу мало-мало

Он тянет струны сверху вниз.

Он треплет гриф её усталый,

И крутит-крутит в ней мозги.

«Ну, что так плохо ты шептала,

Ты гитаристу помоги!

Ответь на ласку пальцев гибких,

Не задушу я в кулаке.

Твоё ведь горлышко ребристое,

Родная, в вечном тупике?!.

О помоги мне песню выдавить,

Власами нежно зазвени.

Часть тела выпуклую круглую

Прижму, ты только жест пойми».

Она как женщина достойная

Пластична в жертвенных руках.

И льётся боль неупокойная

За жизнь, за верность, даже страх.

Её трясёт в изнеможении,

Она покладисто-скромна

Ведь не понятно окружению:

Она одна ему нужна.

Отпеты песни и закончилась

Страсть незабвенная в кистях.

И он прижмёт подругу стройную,

Отдав ей всей души размах.

Погладит по бедру, где трещины,

Положит нежно как дитя.

И в этот миг, наверно, женщины

Гитарой верной быть хотят.

13.02.2003г.

Перечитала, подумала: «До чего странно это стихотворение выглядит...» Наверное, от большой тоски на сердце? Я, не задумываясь, сравнила гитару с женщиной? А, может быть, мужчина в тоске доверяет все свои мысли гитаре, чувствуя, что только она одна, как женщина поймёт и пожалеет его? При этом никогда не устроит никакого скандала... А, и правда, почему такое сравнение? А вдруг это стихотворение обидит Евгения Григорьевича и всех окружающих. Надо написать кому-нибудь из наших гитаристов тоже стихотворение. А-то вдруг что-нибудь подумают... Я очень всегда осторожна с мужчинами...

Взяв листы белой бумаги я написала ещё трём поэтам-гитаристам: Сергею Кочеткову, Олегу Юрьевичу Киселёву и Александру Александровичу Тимакову. Писала о том, что видела в этот момент перед глазами. Кстати, образы были очень яркие. Стихи можно сказать лились из души. Видимо, эти люди мне очень нравятся. Надо перечитать их мне хотя бы...

ГИТАРИСТ ИЗ СУРСКОГО

Сергею Кочеткову

Какой приятный кабальеро,

Какой изысканный партнёр!

Таких достойных кавалеров

В Испании спалил костёр!

Откуда в русской ты глубинке?

Откуда жемчуг дорогой

В твоих устах как риф красивых,

Сергей, признайся мне, родной?

«Всё подарила мне природа

Далёкой Сурской стороны,

Я черпал силу в её водах,

В лесах достиг всей глубины.

Извилиста Сура, свободна.

И в сонных камышах ресниц

Течёт она легко, привольно,

Чтоб я душой в неё проник.

Леса глухие с кабанами,

И стройные стволы берёз

Дружили вечно с чудесами.

А я купался в море звёзд.

Не инквизиции кострище,

А огоньки у рыбаков

Моей душе давали пищу,

Освобождая от оков».

Таким прекрасным кавалерам

У Сурских пышных берегов

Нужны испанские манеры,

Как соснам лучик светляков.

Мы лыком уж давно не шиты.

Одеты в шёлк и бьём хрусталь.

Но всех испанских кавалеров

И гитаристов сердцу жаль.

Прошла прекрасная эпоха.

И Дон-Жуаны на века

Ушли, состарившись до срока...

И командорова рука

Сломала тонкие запястья,

Согнув стан гибкий до цветка*,

Лишив их вдов, детей и счастья,

Ум помрачив тоской слегка.

Но я в душе космополит.

И об Испании болит

Всегда моё большое сердце,

В котором каждый мог согреться.

Как Дон Жуан люблю я дом

И женщин обожаю в нём,

На Горина** ни для проказ

Бегу, спешу я каждый раз.

Там песнь счастливую пою,

Про жизнь испанскую мою,

Ну, и, конечно, русскую.

Немного, правда, грустную.

Как у Светлова есть беда -

Мне гор чужих нужна гряда,

Чтоб Сурское сильней любить...

И свою душу не сгубить...»

Также получилось странное стихотворение... Вдруг люди что-то не так истолкуют в нём... Сразу уточняю: «* до цветка» - растение, не успело расцвести, а уже подкошено. Я ещё зачем-то давным-давно попросила Сергея сфотографироваться со мной на концерте. В первый раз навязала свою фотомордочку на память... Но он был так красив, так поэтичен. И моей свекрови Римме Владимировне очень хотелось иметь его фотографию. Да и мне хотелось показать всем и сказать: «Смотрите! Какие на Суре родятся парни...»

Следующее стихотворение музыканту из нашего симфонического концерта, который приехал к нам из Казани после окончания местной консерватории:

ГИТАРИСТУ ИЗ КАЗАНИ


Олегу Юрьевичу Киселёву


Кабан* смотрел в ночное небо

И месяц стал вдруг коркой хлеба.

Устала скрипка, разрыдалась

И ничего не оставалось,

Как взять гитару в руке тверже.

И струны сжать в кулак небрежно,

Сдавить в изящных пальцах гриф,

И сочинить сонет иль миф.

Свеча горела, ныл сверчок.

Души заветный уголок

Пел песни. И гитара нежно

Несла их нам в наш мир безбрежный.

Он, как Орфей за Эвридикой,

Увлёкшись сююмбикевским ликом,

Искать стал дух такой текучий

У древних стен седых, могучих.

Не сводить он печальных глаз...

О прелесть-башня! Сотый раз

Ты над хозяйки прахом сникла.

И шпиль твоей чудесной пики

Как женский головной убор

Ласкает нам привычно взор.

Кабан с молочными туманами

И кладбище, такие странные, –

Гимн вечный жизни будут петь

И не дадут нам умереть.

Как кокон, окружая нас,

От злых напастей и проказ.

О ночь! Прошу не торопись.

Пред утром песней мне явись.

И зазвенит моя гитара,

Встречая зорьку. И устало

По лбу рукой я проведу

Да спать, наверное, пойду...

Нет не то... Всё-таки лучшая возлюбленная в мире – это жена. Но как объяснить это мужчинам...

ГИТАРИСТУ ИЗ САРАНСКА

Александру Александровичу Тимакову

Ах, спасибо, спасибо твердь,

Что ты музыку мне даёшь.

А иначе, наверно, смерть

Заложила б мне в руки дрожь.

- Вы ошиблись – я пианист.

Только жизнь очень строгими квотами

Так мешает мне в музыке жить,

Загружая серьёзно заботами.

Но без музыки как забыться?

Но без музыки как врачу?

Струн касаясь её серебристых

Я гитару в руках кручу.

Автомат не поможет мне:

Слишком много вокруг калек,

И мотив словно звук во сне

Жизнь несёт в лица сомкнутых век.

Я задумчив, я деловит.

И проблем, что пчелиный рой.

А гитару прижму к груди -

И в душе я уже герой.

Отошли грусть и маята.

Лик жены, как мадонны лик.

И досада, и суета

Улетели хотя б на миг.

Пальцы чуткие - мой секрет!

Пальцы чуткие для побед

Над косой, что несёт нам смерть,

Чтоб прервать жизни снова бег.

И как пульс на руке больной

Находить вечный принцип мой!

Гриф я в пальцах своих держу,

Пульс бессмертия нахожу.

Ведь хирургу нужна рука,

Что как змейка легка ловка,

И крепка как тиски и лёд,

Ведь иначе смерть верх берёт.

И гитару, обняв в ночи,

Как жену я прижму к себе.

И в прохладной заре шепну:

«Это песнь о тебе в судьбе...»

О! Наконец-то, нашла! Получилось! И действительно зрелый мужчина может иметь самые крепкие корни только в семье. Наверное, самый большой и самый трудно достижимый подвиг для мужчины-христианина в России создать дружную семью, в которой все друг друга любили и понимали, ценили и поддерживали. Семью, в которой родители были самыми близкими друзьями детям, главными авторитетами в жизни. Как для меня мои мама и папа. Для них Валентинов День был всю жизнь. Интересно? Откуда они черпали такие духовные силы? Откуда такая самоотдача? Откуда такая надёжность? Я всегда была уверена: если все будут кидать в меня камнями, то между ними и мной встанет папа, рядом с ним мама... И ни одна рука не возьмёт камень, Ни одна рука не бросит в них камень, если уже камень в руке? Откуда такая духовность? Какая не запятнанная репутация... Кристально чистые люди! Прав Олег Монин, сказав, что мои родители своей жизнью совершили вселенский подвиг... Никогда не забуду слова, которые говорил мне папа, пока ему не исполнилось семьдесят лет: «Умру – будешь меня вспоминать!» Ни война, ни недоброжелатели не сделали его злым человеком. Всем всё прощал. А обиды высказывал прямо в лицо... Никого не боялся. Никого, никогда... Война совершенно не озлобила его. Он никогда не ругал нас с сестричкой, над внучками не дышал... Он и мама сделали мне подарок на всю жизнь, подарив и воспитав мне таких детей, своих внучек... Наверное, Александр Александрович мне напоминает папу... Такой же цельный, такой же мудрый, такой же честный, такой же скромный человек, такой же бессребренник. Поэтому для него жена – гитара. Он выбрал женщину для любви, для души. Она для него всё. И поэтому всё хорошее человеческое для него нечуждо. Но только хорошее, человеческое. После написания этого стихотворения у меня сразу поднялось настроение. Хорошо, что я его написала к Дню Валентина. Именно такие стихи обязаны в День Валентина женщины писать мужчинам. Да, и три других гитариста будут, наверное, довольны. Приятно, когда в канун такого праздника вспоминают о вас женщины. Да! Всё хорошо... А Павлу-то Новикову я так до сих пор ничего не написала. Что же ему написать? Да что получится...

Павлу

Почему ты меня не любишь?

Я ведь так по тебе страдаю...

Почему безнадёжно губишь,

Говоришь: «Не нужна святая!»

Неужели тебе я грешной

Буду в чём-то милей, любимый?

Твой подход к чувствам, ох, нездешний.

Ты со мной, но течёт взгляд мимо.

Я не гордая, не скупая,

Не бесчувственна. И напрасно

За жестокость меня ругаешь,

Сокол мой, в колпаке ужасном*.

Всё проспишь... В ясный светлый полдень,

Лишь вцепившись в рукав, ты млеешь.

Потеряешь меня под старость.

Ещё как обо мне пожалеешь!

Пожалеешь, что в небе синем

Без меня в облаках купался.

Пожалеешь, что яркой синью

Без меня по утру любовался...

Одинокий, чужой, ослепший.

На ветру ты в снегах остался.

А имел бы большое сердце

С лаской нежной ко мне бы рвался...

13.02.2004г.

Перечитываю и не понимаю: от чьего имени написаны стихи? Конечно, не от имени жены. Они с Галиной очень любят друг друга. От чьего имени? От чьего?..

Юбиляру в подарок получилось не очень удачное стихотворение. Я люблю Павла, очень ценю Павла, но до Александра Александровича ему далеко. Я сразу вспомнила фотографию Александра Александровича с женой, сделанную в сквере на праздник в День Победы. Представила Павла рядом с женой на фотографии и заплакала... Плакала долго-долго.

Но вынуждена была признать, что так, как Павел умеет любить Галочку, наверное, не сможет обожать свою жену ни один мужчина на свете... Как мне жалко Павлика... Неужели нельзя ничего изменить? Нет-нет! Никаких слёз! Просто сегодня тринадцатое, пятница, и я не смогла найти нужную мне рукопись... Как моё настроение может зависеть от мелочей! Как я иду на поводу у каждой мелочи... Всё!!! Утро солнечное!

Но потом я всё же решила найти окончание рассказа для набора Саше Каткову, перерыла всё вокруг, листочков не было... Я достала огромный картонный ящик, где лежали самые дорогие моему сердцу рукописи. Первые листочки, которые мне попались в руки были стихи, написанные в первый год жизни в Ульяновске. Читая эти стихи, я даже подумала, что улица Глинки сделала меня поэтом. Читая жёлтые страницы, я представила свой обычный путь от остановки трамвая или автобуса «Телецентр», мимо двухэтажных домов, в которых жила Маша Кириллова, дальше шёл милый скверик, а потом новые добротные частные дома, построенные для людей, живших в Заволжье, которое было затоплено при сооружении водохранилища. Как красивы были эти дома, как уютны эти дворики. Часть стихов, посвященных этим милым сердцу местам я уже напечатала в книге «Старая забытая тетрадь» и теперь я хочу их поместить в новый сборник. Я так обрадовалась своей находке, так как Евгением Григорьевичем Беляниным, Леночкой Фёдоровой, Оксаной Пановой эта находка воспримется как подарок к Дню Валентина. Я вспомнила, что сбегая по дорогой сердцу улице вниз всегда любовалась величественной панорамой города и его пригородов. Особенно меня манили огоньки занесённой снегом Мостовой, которая всегда была как на ладони передо мной. Как у любого подростка в голове моей была куча фантастических историй: то я представляла, что в этих домиках живёт Берендей, Снегурочка, Лель или русские Герда, Кай, снежная Королева, или хозяйка медной горы, когда осень делала окраску домов и садов драгоценной. Мне всегда хотелось сходить в эту деревню зимой, но боялась замёрзнуть, так как в тот год были очень сильные морозы и метели в Ульяновске.

У меня в голове даже родилась мысль, что Евгений Григорьевич, Леночка Фёдорова и Оксана Панова такие талантливые, что долгое время спускались домой по улице Глинки, потому что, видя такие панорамы нельзя не стать творческой личностью, если в тебя при рождение попала Божья искра.

Забыв про всё, я зачиталась этими рукописями. Обязательно помещу их в сборник стихов «Только Любовь»... Ещё раз подумала я. И приступ страшной силы свалил меня с ног.

Зазвенел будильник. Я стала быстро собираться на концерт Стаси Лариной. Юной скрипачки – внучки моих подруг Милюси Трихановой и Раи Лариной-Глухарёвой. Почти ползком я дошла до третьей школы, где должен был состояться концерт. Тётя Зоя очень жалела меня. Мы с ней выбрали самые удобные места

И спасительная, прекрасная музыка юной скрипачки вывела меня из мучительных болей. Я радовалась, что я на концерте, я радовалась, что на сцене внучка, моих подруг, я радовалась, что со мною рядом моя родная тётя Зоя.

Я уже не болела, а ликовала. После концерта, принёсшего девочке ошеломляющий успех, после всех восторгов, цветов и щёлканий фотоаппаратом мы дружной ликующей толпой вывалились из зала в вестибюль музыкальной школы. И тут у меня опять заболел сильно бок – я увидела Буканову Галину Алексеевну, моего бывшего начальника, который вечно вязался ко мне. Она ни разу не посмотрела на меня (или так ненавидит, или так завидует, или просто стыдно). Но я не стала убегать. Стояла вместе со всеми, принимала участие в разговоре вместе со всеми и даже смеялась, несмотря на боль в боку.. Чем больше Галина Алексеевна хотела выразить мне

свою неприязнь, тем увереннее становилась я. Что я кур воровала? Я всегда честно выполняла свою работу. Явно непосильную. А что руководство издевалось надо мной, наверное, даже хотело уничтожить меня – это уж их проблемы. Я оказалась случайным свидетелем всей их деятельности «на благо» завода. Особенно противно вспоминать, как мне давали сверхурочные, сверхсложные работы, требовали немедленного их выполнения, а когда я заканчивала работу в срок, упрекали в тупости: «Неужели ты не понимаешь, что создавалась только видимость работы и только». Я всю жизнь со своими коллегами просто работала. Работала честно и добросовестно. Меня всегда окружали умные и компетентные люди, общение с ними только обогащало меня, делало лучше. Никто из них никогда не пытался мне нанести удар в спину. Все они прежде всего думали о деле, а потом о себе.

Работая в АСУПе я привыкла к предательству и неожиданным ударам со всех сторон. И давным-давно перестала обижаться на людей. Я их воспринимала и даже по своему любила такими, какие они есть на самом деле. Но их всегда раздражало, что есть другие люди. И они даже считали своим долгом бороться с ними не на жизнь, а на смерть. Они даже не подозревали, что таких людей одержимых, как они, – единицы (их просто собрали всех в одном месте давным-давно), а все остальные люди обычные и одновременно очень разные. Они одинаковы все лишь в одном. Они допускают наличие в мире разных, совершенно непохожих на них людей. И поэтому я стояла до конца, без всякого раздражения, презрения. И Галина Алексеевна успокоилась, стала милой женщиной, что ей так шло.

Кстати, как жаль, что Галина Алексеевна никогда не чувствовала моего хорошего отношения к ней. Я так всегда ценила её ум.

Когда мы вышли на улицу, стало темным-темно. Но мы, возбуждённые этим уникальным концертом никак не могли разойтись. Часа полтора мы стояли около магазина, который размещался на первом этаже дома, в котором я живу.

Потом неожиданно ко мне подскочили Саша, Ольга и Димочка Никищенковы. Появление этого славного малыша очень всех оживило. Его лепет развеселил всех. У меня даже на это время прошла боль в боку. Я попросила свою бывшую сотрудницу сфотографировать меня с Никищенковыми в темноте на память.

И тут вдруг посыпал красивыми, крупными хлопьями снег. Мы стояли как деды-Морозы и любовались друг другом. В прекрасном настроении мы разошлись по домам и магазинам, радуясь, что не всё в этом мире так уж плохо...

Дома я попыталась ещё раз прочитать стихи, написанные нашим гитаристам вслух. Бок болел очень сильно, читать вслух было тяжело. Да, и стихи, написанные мною утром, показались мне очень бездарными. Мне стало стыдно, что я написала такую глупость. И я решила завтра никого не поздравлять и ничего не читать.

Сложив все рукописи по местам, я легла спать, но приступ сильнейшей силы сбросил меня с кровати на пол. Где я прокрутилась волчком до пяти утра. Потом благодаря уколам удалось всё же уснуть. И мне снился перед пробуждением сон. Я шла по очень хорошо расчищенной широкой деревянной лопатой аллеи. Всё сверкало вокруг и снег, и иней, и солнце. Как было красиво? Так красиво, как не бывает наяву. Такое можно увидеть только во сне. Да и то, наверное, не каждому. Район напоминал местность около стадиона «Торпедо». Я шла как бы к профилакторию. Но вместо привычного здания профилактория я увидела изумительной красоты деревянный дом с крылечком и тремя ступеньками.

Рядом с крылечком сидел очень красивый, очень нарядный и очень строгий папа. Он был и седой, и молодой одновременно. На вид ему было года тридцать три. Глядя строго мне в глаза, он стал предостерегать меня об опасностях и рассказал о способах их преодоления. Папа говорил: «Если не выдержишь испытания, то пропадёшь, доченька...»

Когда я вступила на крыльцо, ко мне подскочил отец, стал отряхивать снег с моих красивых белых кроссовок веником, приговаривая: «Доченька! Смени имидж! Одевайся как прежде элегантно, красиво, строго, носи туфли на очень высоком каблуке и очень дорогие чулки. Оставь свой спортивный стиль! Не идёт он тебе... Ты дама! Загадочная дама, с большой тайной». Я посмотрела на себя со стороны: кроссовки, белые американские джинсы, зеленоватое стёганное пальто на полноватой фигуре, короткая стрижка... Дамой и не пахло. По крутой винтовой деревянной лестнице я поднялась почти бегом наверх и резко растворила створки очень красивой, резной, почти прозрачной ажурной деревянной двери. Я стояла на уровне второго этажа сталинской квартиры. Помещение было огромное, деревянное с резными стенами и потолками. Внизу был красиво вычурный нелакированный паркет. Всё было собрано из очень мелких деталей, так ажурно-витьевато вырезанных, что напоминало кружевное панно из фрагментов слоновой кости. Я решила, исходным материалом для паркета является липа. Под самым потолком, который располагался очень высоко даже для меня, стоящей на уровне второго этажа, горели ярким пламенем факелы.

Даже во сне я подумала о высокой пожарной опасности такого освящения храма (так я назвала мысленно это сооружение). В помещении не было ни окон. ни дверей, только впереди на противоположной стороне от ветра колыхались такие же ажурные створки, как за моей спиной. Вдруг я слышу властный папин голос: «Доченька иди не бойся на противоположную сторону! Иначе погибнешь!..»

Я растерялась, услышав голос отца, стала искать переход, водя глазами из стороны в сторону. Потом посмотрела вниз и увидела тонкую стальную нить.

«Иди!» - крикнула я сама себе и, легко ступая белыми кроссовками по тонкой нити без страха дошла до ажурных деревянных дверей, распахнула их и увидела выкрашенный в синий цвет, чуть облезший в некоторых местах балкон. И балкон, и пейзаж с балкона были мне до боли знакомы. Если я только что гуляла по искрящемуся на солнце морозному и сказочному от скрипучих и шуршащих звуков пейзажу, то с балкона я увидела

таинственные, засыпанные снегом большие деревья, утопающие стволами в огромных и рыхлых сугробах. Ветки деревьев были покрыты плотными пластами снега, толщиной не менее десяти сантиметров. Небо было серое, мглистое и прекрасное.

«Где же я это всё видела?» - подумала я во сне. Я повернулась медленно к ажурной двери, неспеша раскрыла её и приготовилась ещё раз пройти по стальной нити к деревянной винтовой лестнице, чтобы вернуться к маме и папе. Но я не знаю почему (так бывает только во сне) уже стояла на паркетном полу необыкновенной красоты. Свежий вихрь из снежинок подхватил меня и под упоительные звуки музыки я закружила в сладостном темпе вальса. Так я танцевала только один раз в жизни. Тогда меня нёс почти на руках в огромном спортивном зале ДК профсоюзов изумительный танцор Валерий Новиков. Мне так же как и в тот раз хотелось, чтобы вальс никогда не заканчивался, чтобы музыка звучала вечно. «Это храм любви!..» – шептала я, смотря вверх, где снежинки в безумном танце спиралями вились вокруг огненных факелов не гасили их, а только раздували огонь всё сильнее и сильнее. О только бы это чудо никогда не закончилось. И я была уверена, что оно никогда не кончится, что эта свежесть вихря сделает меня молодой, вечной, готовой к любому чуду на земле.

«О какое блаженство! Пусть это всего лишь сон! – думала я, – а, может быть, я не сплю и действительно попала в дивный храм любви и вечности».

14.02.2004 г.

P.S.

И чудо действительно свершилось. Вышеописанный звонок разбудил меня. Галино поздравление подняло меня до небес. Наспех собравшись, я побежала в церковь. Я уже опоздала заказать панихиду, но мысль, что мама видит меня сейчас счастливую и одухотворённую, так радовала меня. Очень строгая обычно матушка улыбалась мне. И священник смотрел на нас чудными глазами и поздравляя всех с наступлением завтра Великого праздника – Сретенья. И я чувствовала, что сам Бог радуется вместе с нами. Радуется завтрашней встрече Старого и Нового Заветов и сегодняшней родительской субботе с усопшими родителями. Радуется, обещая нам всем вечность.

Суббота была родительская, очень важная, перед сыро-мясопустной неделей, за которой должен начаться Великий пост. И я чувствовала в душе такое великое желание очистится душой и телом, что думала захлебнусь от восторга, от радости жизни, от умиления, от чувства огромной Любви, охватившей моё сердце, моё тело, мою душу...

Юбилей у Павла Новикова был шикарный. За окном галиной квартиры я увидела синий балкон, засыпанный снегом пейзаж, и поняла, что сон Вещий, такие же засыпанные снегом деревья я видела сегодня утром во сне.

На юбилеи мы все приняли решение создать литературное общество «Союз влюблённых в Мир людей». Галя, Николай и я читали стихи. Мои стихи, казавшиеся мне вчера вечером совершенно бездарными, сейчас звучали в моих устах, как гениальные. Все их слушали, как заворожённые. Николай закончил чтение стихов своим божественным «Подснежником». Я сидела и раскачивалась в такт с его стихами и говорила про себя: «Какое чудо, что мужчина видит этот подснежник, восхищается им и дарит это восхищение и этот подснежник нам! Какое счастье, что мы, наконец-то, создали это наше давно существующее в душах общество, а, главное, в такой день. В День Влюблённых всего мира!!!»

Но тут невыносимая боль прервала мою идиллию. Я засобиралась домой.

На улице крупными хлопьями падал с небес сказочно красивый снег с вычурными, сложными в своём орнаменте снежинками. И я, несмотря на острую боль, видела эту красоту и ловила снежинки губами.

В вагоне трамвая или от тряски, или от принятой горсти лекарств боль немного успокоилась. И я решила ехать к Леночке Токарчук на День Валентина.

Как только я вошла в квартиру боль прошила моё тело как острый, металлический раскалённый стержень. Я кое-как добралась до стола, приняла огромную горсть лекарств и замерла как изваяние в позе, делающей боль терпимее.

Вечер был прекрасный, стихи читались гениальные и сверх гениальные. Я тоже прочитала свои заготовки более чем сорокалетней давности. Или на фоне чужих прекрасных стихов, или от острой боли они мне показались ужасными, бездарными, корявыми и я решила их не помещать в книгу «Только любовь» и даже для книги «Дарю вам радость и Любовь, что движут Солнце и светила». Мне сейчас было стыдно уже и за сборник, который взял столько энергии, но оказался никчёмным, и за всё своё так называемое творчество. Я сидела и долго оправдывалась перед Сашей Катковым за свою бездарность и благодарила его за помощь в наборе текста. Я знала только Кабан Кабана может понять и по настоящему посочувствовать. Он успокаивал меня и говорил, что не всё ещё потеряно в творчестве, что не надо тратить время на стихи, которые вы считаете бездарными. И мысль Саши, что не всё потеряно очень успокоила меня, несмотря на острую боль во всём теле.

Как я добралась до дома – плохо помню. Вызвала скорую помощь, которая приехала мгновенно. Двое очень молодых мужчин со слезами на глазах смотрели на мои мучения, уговаривая меня поехать в больницу. Они сделали мне много уколов, разноцветные стекляшки мерцали пугающе под хрустальной люстрой в блюдечке с золотой каёмочкой на столе.

Боль не проходила. Я отказывалась ехать в больницу, потому что боялась, что мне удалят там почку. И, вообще, я только хотела умереть. «Скорая помощь» уехала. Мне стало ещё хуже. Я позвонила всем, как бы прощаясь, позвала соседку тётю Зою. Рядом с ней как с мамой боль переносится легче. В двенадцать часов ночи мне стало чуть получше. Я отпустила тётю Зою. До четырёх часов, то катаясь по полу, то раскачиваясь в устойчивой позе на четвереньках, я коротала как могла время. Я считала, что это мне Божие наказание, за всю мою нелюбовь.

После пяти часов утра я стала, подвывая от боли, читать молитвы к Святому Причастию. Таблетки после двенадцати ночи я сегодня не принимала, три дня скоромного не ела, можно идти на исповедь и к Святому Причастию, если только священник допустит.

К церкви я пришла первая. Как только вошла в церковь – боль утихла. Я села на лавочку и задремала. Служба была долгой, но мне хотелось, чтобы она никогда не заканчивалась. Священник хмуро выслушал всю мою исповедь и в заключении сказал: «Сколько раз были замужем в законном браке?»

- Два, - пролепетала я.

- Выходите строго по церковным обычаям срочно в третий раз по любви, - сказал он сурово и допустил меня к Святому Причастию.

- Мне не за кого, - удивилась я.

- Выходите срочно в третий раз, нечего бесов вокруг себя собирать... Я буду за вас молиться! - пообещал он.

После Причастия боль прошла.

Через несколько дней я узнала от врача, что у меня сам собой из левой почки вышел камень размером в тринадцать с половиной сантиметров. Это подтвердили все снимки, УЗИ и сплошная кровь в моче. Я побежала к своему урологу на завод.

Раскрасневшийся Глотов от души радовался за меня, приговаривая: «Бывают же на свете чудеса!»

Я побежала в церковь к матушке и сообщила о чуде, которое сотворил Бог. От восторга у неё заблистали слёзы в очах. Воздав благодарность Спасителю, она сказала мне, что у неё было какое-то ожидание чуда. И она свершилось...

Я стояла в церкви так близко к Богу, так сливаясь с ним душой и телом, и чувствовала, ощущала всей глубиной своего нутра, что чудеса только начинаются, что Христос уже с нами, между нас и каждому воздаётся по делам его.

Спаси, Господи! Защити, Господи! Не дай низко пасть! - твердила я с надеждой, глядя на его чудесный нерукотворный образ на стене церкви, сознавая, что жизнь уже чудо сама по себе. благодарная Богу за всё, я чувствовала, как за моей спиной вырастают крылья, и что сам Бог готовит меня на неизвестный мне и Великий подвиг...

19.02.2004 г.

ГЛАВНЫЙ ПОДАРОК

(Четыре детских сказки)

ГЛАВНЫЙ ПОДАРОК

Посвящается Надежде Ключниковой

Ветер трепал глянцевые на ярком солнце с набухшими почками веточки, как бы поздравляя Наденьку с Днём рождения. Наденька щурила чёрные, как вишни глазки, смотрела на высокое голубое небо и вспоминала дивный сон, который внезапно закончился её пробуждением.

Во сне с розово-голубой окраской к Наденьке прилетел перламутрово-белый Ангел и сел на тугой правый белоснежный угол Надиной подушки.

- Здравствуй, красавица! - ласково и нежно сказал Ангел. - Поздравляю с Днём рождения!

- Кто ты? - спросила удивлённая девочка.

- Я?! Твой Ангел-Хранитель! Разве ты не знаешь меня?.. - изумился Ангел.

- Нет! - простодушно ответила Надя.

- Сегодня твой День рождения. Давай-ка поближе познакомимся!.. - обрадовано воскликнул Ангел.

- А почему ты пришёл ко мне на День рождения без подарка? - спросила девочка, лукаво посмотрев на Ангела.

- Во-первых, я сам - подарок, который ты получила вместе с главным подарком от Творца при рождении. А во-вторых, запомни, Наденька, что каждый гость на твоём Дне рождения – уже подарок, - нравоучительно сказал Ангел.

- А какой же главный подарок? - спросила тихо пристыженная девочка.

- Главный подарок - это бессмертная вечная человеческая душа, которую даровал Творец тебе при рождении вместе со мной - Ангелом, родителями и Землёй, на которой тебе повезло родиться, - ответил приветливо Ангел.

- А что такое бессмертная вечная человеческая душа? - спросила озадаченная девочка.

- Бессмертная человеческая душа - это высший дар во Вселенной, - ответил милый Ангел, шелестя своими белоснежными крылами.

- А где же моя бессмертная вечная человеческая душа? - спросила очарованная голосом Ангела девочка.

- Она часть тебя. Это ореол, который окружает твоё тело и защищает тебя в этой жизни, чтобы сохранить для жизни вечной, - задумчиво ответил Ангел.

- А где она? Почему я её не вижу?.. - заволновалась растерявшаяся девочка.

- Достаточно того, что я её вижу и охраняю, - ответил загадочный Ангел.

- А тебе не надоест? - испугалась девочка.

- Я же твой Ангел-Хранитель, вечно с тобой, я рядом около правого плеча. Только позови меня, и я всегда помогу тебе. Беда и сложности в жизни приходят неожиданно. В это время с тобой рядом может не быть ни мамы, ни папы, ни бабушки, ни дедушки, ни дяди, а я - Ангел-Хранитель - всегда рядом, подле твоего правого плеча. Я не усну, не умру. Не забывай обо мне, Наденька, почаще обращайся ко мне, чтобы сберечь твою бессмертную человеческую душу, - объяснил Ангел-Хранитель Наденьке свою сущность. И добавил:

- А я тоже тебе сделал подарок - явился тебе во сне:

- Спасибо, Ангел, спасибо, милый, - прошептала благодарная девочка.

- А я очень рад, что ты так благодарна мне. Я теперь почаще буду делать тебе подарки такого рода, буду являться во сне, чтобы побеседовать с тобой о спасении твоей вечной, драгоценной, бессмертной, человеческой души, - великодушно пообещал Ангел-Хранитель.

- А от кого нужно спасать мою бессмертную вечную человеческую душу? - испуганно спросила Надя.

- Прежде всего от Сатаны. И кроме сатаны много опасных сущностей... Но мы будем дружить с тобой, Наденька, и они нам все будут не страшны, - уверенно ответил Ангел-Хранитель.

- Но милый Ангел, люди умирают. Куда же деться бедной бессмертной человеческой душе, если человек умрёт? - испугалась Наденька.

- Я надеюсь, Надежда, что твоя душа попадёт в Рай. Она там достигнет блаженства и совершенства. Что будет самым главным подарком от нас с тобой Богу! - торжественно заключил Ангел-Хранитель.

Наденька окончательно проснулась, посмотрела в чистое голубое небо, где летели птицы. О, как она была счастлива, осознав, что она и её Душа бессмертны.

25.04.2004 г.

КОЛОБОК И ДЕЕПРИЧАСТИЕ

Посвящается Ирочке Дедушкиной

Колобок на этот раз сбежал даже от лисицы.

И вдруг навстречу идёт Деепричастие. Идет себе и не смотрит на него. Уставившись на Деепричастие, Колобок спрашивает: «А почему ты ничего не спросил, встретившись со мной?»

Извиняясь, Деепричастие ответило: «Я интересуюсь только Глаголом. Подружившись с ним раз и навсегда, я только Глагол везде замечаю».

Колобок, рассердившись, спросил: «Неужели ты не видишь какой я румяный и симпатичный?»

Растерявшись, Деепричастие сказало: «Я вижу, отбросив все свои мысли, только то, что ты очень круглый...»

Обомлев и обидевшись, Колобок закричал: «И ты, глядя на меня, не хочешь меня съесть?»

«Нет. Я не отвлекаюсь по мелочам, следя за Глаголом», - уклончиво ответило Деепричастие.

«А кто такой Глагол?» - полюбопытствовал Колобок, вглядываясь в Деепричастие.

«Глагол - часть речи, которая отвечает на вопрос: «Что делал? Кто делал? Что сделать? Что делать?» - четко ответило Деепричастие, оживляясь оттого, что разговор перешёл на интересную для него тему.

«А тебе-то что до этого? Подумаешь часть речи!» - удивляясь, спросил Колобок.

«Да потому, что я как термин в языке, возникло в ХVIII веке и объяснить меня можно как «причастность к действию», в предложении Деепричастие - это как бы добавочное действие глагола», - гордясь и краснея одновременно, ответило Деепричастие.

«То есть, ты всегда помогаешь Глаголу!» - сообразив в чем дело, воскликнул Колобок.

«Да! Помогаю!» - гордясь и краснея одновременно, ответило Деепричастие.

«И не только помогаю. Я, как и наречие украшаю глагол, дополняя его другими действиями, как бы «дорисовывая движение». Как и наречие само не изменяюсь. Меня даже иногда называют «отглаголенным наречием», - смущаясь, добавило Деепричастие. И, взглянув на Колобка с улыбкой, искренне сказало: «А ты, Колобок, действительно симпатичный, когда говоришь, не зазнаваясь», - весело сказало оно Колобку.

На что Колобок проговорил: «Как повезло Глаголу - у него такой верный товарищ. А я, катаясь по тропинкам, только, наверное, потеряв внешний вид, задумаюсь о жизни...»

6.12.2000 г.

КОЛОБОК И ПРИЧАСТИЕ

Посвящается Ирочке Дедушкиной

Распрощавшись с Деепричастием, Колобок, задумавшись, покатился дальше. Вдруг он услышал чьи-то всхлипывания. Колобок остановился, прислушался. И тут он увидел нечто, старающееся к чему-то или к кому-то прильнуть. Слёзы стекали из чего-то на песок крупными и тяжёлыми каплями. «О чём плачешь?» - спросил участливо Колобок. «Потерялось!...» - удрученно ответило нечто. «Заблудилось?» - уточнил Колобок. «Нет потеряло свою часть», - печально ответило нечто. «Часть чего?» - удивленно поинтересовался Колобок. «Часть речи, к которой я причастно», - сообщило задумчиво нечто. «Да что ты такое? Объясни мне, пожалуйста!» - взмолился Колобок. «Я? Я тоже - часть речи. Причастие - я. Из моего названия видно, что я должно быть причастным к чему-то - к действию, к объекту. Если я при части речи, называемой именем существительным, то выполняю функции прилагательного, только в действии. Если это действие нужно более живо описать, то для меня образуют причастный оборот. Описывая имя существительное, я обязательно образуюсь от глагола, описывающего его действие. При описании имени существительного или местоимения, я обязательно принимаю его число: единственное или множественное, и род: мужской, женский и средний, полную или краткую форму. Может быть, это звучит нескромно, но мне кажется, что мои описания и определения более точные и более сочные, правда, возможно, конечно, не такие красочные и конкретные, как у прилагательного. Я могу сказать о предмете, что он покрашенный, но чтобы уточнить в какой цвет – мне нужен причастный оборот, например, – забор, покрашенный в зелёный цвет. Можно просто сказать: «Зелёный забор». Но моё присутствие подчеркивает, что его покрасили в такой цвет. Или, например, – «краснеющее яблоко». Моё присутствие говорит о том, что яблоко ещё не приобрело окончательную окраску, что в дальнейшем яблоко может стать ещё более красным. «Высыхающее озеро» отличается по описанию от «неглубокого озера». «Высыхающее озеро» в настоящий момент, может быть достаточно глубоким, но это означает, что скоро оно станет совсем мелким, и даже может высохнуть совсем. Понятно я рассказываю или нет?» - спросило неожиданно Причастие. «Очень понятно и очень интересно!» - ответил довольный Колобок. И добавил: «Если ты такое потерянное, то становись причастным мне. Например, Колобок, познающий синтаксис и образность русской речи. Идёт?!» «Идёт!» - обрадовано воскликнуло Причастие. «А теперь расскажи, как ты можешь быть причастным к глаголу», - попросил Колобок. «Только тогда, когда я принимаю краткую форму, то уже становлюсь причастным к глаголу или становлюсь «отглаголенным»

наречием. Например, «взволнованна до слёз». Эта фраза говорит о том, что женщина или девушка так волновалась, что заплакала. «Или напугано до слёз». Так мог сказать обо мне ты, увидев меня. Или завораживающие слова отличаются от фразы: «Говорил заворожённо». Эта фраза описывает не только слова, которые говорит человек, но его состояние при этом рассказе. О моём значении в русской речи можно говорить очень долго. Но я очень усложняю правописание. Во-первых, если мой оборот стоит после имени существительного, то этот причастный оборот нужно выделять запятыми. Во-вторых, если я выполняю функции прилагательного, то нужно помнить: если я образовано от глагола с приставкой, то пишусь с двумя буквами «н», если у глагола нет приставки, то с одной буквой «н». Например, «описанный», но в тоже время «писаный». Точно также выполняется это правило и для краткой формы причастия: «описанно», но «писано», - продолжало свои объяснения Причастие.

«Как хорошо, что ты можешь быть всегда причастно ко мне. Я теперь, благодаря, тебе стал интересующимся Причастием Колобком, подружившим с Причастием Колобком, идущим с Причастием Колобком, собирающимся с ним вечно путешествовать по свету неустанно, неограниченно», - выкрикивал весело и непринужденно Колобок. «Ах, как я могло забыть ещё очень важное правило. Краткие причастия пишутся с частицей «не» раздельно, а прилагательные вместе. Кроме того, полное Причастие, пишется с частицей «не» раздельно, если оно входит в состав причастного оборота и вместе, если причастие пишется самостоятельно без причастного оборота. А, впрочем, чего я так волнуюсь, мы будем долго путешествовать и я тебе ещё о многом расскажу, Колобок!» - сказало весело Причастие, прильнув к Колобку.

25.01.2001г.

ВО ВСЁМ ЗНАЙ МЕРУ

Посвящается Ирине Дедушкиной

На острове огромного солёного Индийского океана, где было много соли и песка, жило маленькое племя с очень низкорослыми людьми. Эти люди были охотниками и рыболовами, собирателями раковин и ловцами жемчуга. Короче говоря, промышляли, чем только могли.

Им жилось очень тяжело, так как они не решались войти в лес, где было много плодов и всякой живности. Люди боялись тигров, слонов, удавов, змей и даже обезьян, которые над ними постоянно издевались. Ясно без слов, что племени жилось очень тяжело: оно голодало и постоянно тряслось от страха и перед самой природой, и перед её более крупными, чем они сами, обитателями.

После продолжительной засухи - одного из самых тяжёлых периодов в жизни племени, когда высохла даже самая жёсткая трава, - племя голодало и потеряло почти всех своих членов. Осталось только пять человек: вождь, его старшая жена, его средняя жена, его младшая жена и колдун. Вождь, опечаленный непрерывными смертями соплеменников, поручил колдуну поговорить с богом и попросить у него помощи. И утром на рассвете, после продолжительной ночной молитвы, колдун обратился к богу: «Помоги нашему племени хоть чем-нибудь!»

Бог ответил, что он может выполнить одно, самое сокровенное, желание вождя, но чтобы впредь его вождь больше ни о чём не просил...

Вождь думал очень долго. В лесу на острове была ещё пища, но из-за низкорослости все воины его племени, уходя за добычей в лес, погибали. Редко кто из соплеменников возвращался живой с добычей из леса, да и добыча была невелика (орехи, ягоды, листья). Эх, если бы он был посильнее да покрепче, то смог бы многое добыть в лесной чаще. После долгих раздумий вождь решил попросить роста для всех оставшихся в живых членов племени.

Всю ночь они молились с колдуном на берегу моря, и утром бог спросил вождя о его единственном желании. Вождь, не раздумывая, попросил бога сделать оставшихся в живых соплеменников великанами. Бог уточнил у вождя: «Какого же конкретно роста ты хотел бы видеть своих соплеменников?» Вождь огляделся вокруг и показал пальцем на самую высокую пальму на берегу океана. Не успел вождь глазом моргнуть, как он и его четыре соплеменника стали высокими, как пальма на берегу.

Люди смело стали ходить в лес. В лесу они вдоволь наедались орехами и листьями: «Только руку протяни, да в рот плод положи».

Одно плохо: во сколько раз стали крупнее люди, во столько раз нужно было больше съедать пищи.

Год оказался засушливым. Орехов и других плодов уродилось мало. Стали ловить зверей и птиц. Даже слонов теперь ничего не стоило изловить этим людям. Постепенно в лесу с обглоданными деревьями почти не осталось живности.

Люди опять стали голодать. В конце концов из всей более-менее крупной живности остался один слоненок, на котором они возили нехитрую поклажу, да удав, которого колдун перекидывал между краями ущелья. Удав цеплялся к ближайшему дереву, и колдун по нему, как по верёвке, перебирался на другую сторону, а потом сваливал дерево над ущельем. И по дереву на другую сторону ущелья перебирались четыре соплеменника.

Таким образом, они обошли остров вдоль и поперек и все съели на нём.

Наступил опять голод. Племя питалось последнее время рыбой, которую убивали копьями, как гарпунами. Но у берега попадалась в основном только мелкая рыба. Вождь понял, что через некоторое время их на этом злосчастном острове ожидает смерть.

Думали они, думали с колдуном, как поступить, и решили опять просить бога, чтобы он сделал их маленькими, как прежде. Бог пожурил их за повторную просьбу, но выполнил её.

И стали все пятеро опять маленькими, слабенькими, но уже на совершенно голом острове.

6.04.2003 г.



ШЕСТЬ ШАГОВ

В ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР

Фэнтези


МИСТИКА

После смерти матери меня постоянно не покидало чувство вины перед нею. Я очень расстраивалась, что так мало успела для неё сделать, последнее время редко бывала с нею. Придя с работы, я ложилась вечерами на диван и смотрела на мамин портрет, который стоял между створок трюмо.

Приближался сороковой день. В этот вечер я ждала телефонный звонок сестры из Дубны. Она должна была приехать в Ульяновск, чтобы помочь мне отвести поминки. Окна маминой квартиры выходили на запад.

Стало потихоньку смеркаться. Последние лучи солнца позолотили зеркала трюмо, легли яркими бликами на мамин портрет и погасли. Сумерки быстро начали сгущаться. Не было ещё полной темноты, но я всё равно решила включить электрический свет. Только я захотела приподнять своё тело на диване, как вдруг ко мне подскочил маленький, ростом с двенадцатилетнего ребёнка человечек. Его подвижное личико лукавого чертёнка мне показалось знакомым. Он строил мне милые гримаски, напоминающие обезьяньи ужимки, и потихоньку хихикал. Волосики на его голове были светленькими, аккуратно постриженными и тщательно уложенными. Вдруг я с ужасом заметила, что у него из каждого плеча выходят четыре одинаковые руки. Это несколько не безобразило его и не делало уродцем. Человечек мягко упал на изящные колени и протянул ко мне свою пару красиво очерченных ладоней. Я резко отпрянула от протянутых ко мне ручонок, машинально схватив обеими руками протянутые запястья. Человечек хихикнул, второй парой рук схватил меня за горло и начал медленно душить. Я отпустила запястья первой пары рук и стала отрывать вторую пару от горла. Но взгляд человечка сразу стал жёстким, и все восемь рук опутали меня, как щупальцы осменога. Отрывая ручонки от своего горла и хрипя, я начала читать молитву «Отче наш...». Но руки человечка не отпускали меня.

Звуки, исходившие из моего горла, превратились в хрипы.

Собрав все силы, что были в моём теле, я, говоря уже только мысленно молитву, освободила правую руку и осенила жуткое создание крестом. И сразу почувствовала, что все восемь рук стали сдавливать меня не так сильно, как прежде. Я с невероятной скоростью стала осенять цепкого человечка спасительными для меня жестами и, хрипя, твердить молитву «Символ веры».

Все восемь изящных ручонок вцепились в мою осеняющую спасительным крестом руку. Я стала кричать слова молитвы «Богородица дева, радуйся...»

Человечек внезапно отпустил меня, резким прыжком отскочил в сторону.

Я неистово стала креститься и благодарить Бога за спасение. Человечек хихикнул, подскочил к спящему отцу и стал душить его. Отец начал хрипеть и махать руками, отбиваясь от человечка. Я осенила спасительным крестом отца и жуткое создание. Но он хихикал и не отпускал отца из своих многочисленных ручек. Тогда я подскочила к нему и закричала, что есть силы: «Изыди, Сатана!»

Человечек замахал на меня всеми своими ручонками и полетел в стену и легко проскочил сквозь неё, быстро удаляясь. Несмотря на глухую, капитальную стену квартиры я видела, как какая-то стремительная сила его уносила всё дальше и дальше от меня. Потом человечек превратился в точку, которая уносилась куда-то очень-очень далеко, но не пропадала. И я впервые в жизни ощутила физически, что такое бесконечность.

Ноги не держали меня, я рухнула на колени. Тут вдруг зазвонил телефон. По звуку звонка я поняла, что он междугородний.

Из последних сил я доползла до телефонного аппарата. С огромным усилием став с четверенек, дрожащей рукой взялась за трубку и поднесла к уху. Услышав голос сестры, я почувствовала какую-то твёрдость в ногах.

На её вопросы я отвечала невнятно, чем очень напугала свою сестру.

Когда я вернулась в спальню, точка улетающая в бесконечность пропала.

Отец спал, слегка похрапывая.

Рано утром я написала письмо сестричке. По дороге в храм опустила его в почтовый ящик. В церковь я вошла, дрожа как осиновый лист. Очень долго и страстно молилась. Потом рассказала обо всём священнику. Батюшка осенил меня крестом, я припала к его ладони. Он спросил моё имя и тихо сказал, осенив меня крестом: «Храни, Господи, рабу Божию Надежду».

Я, молча, развернулась и успокоенная вышла из церкви.

Прошло несколько месяцев. В претенденте на кресло президента крупного государства, дававшего интервью журналистам, я узнала своего человечка. Я сразу поняла, что он одержит победу на выборах. Конечно, этот президент не имел никакого отношения к моему человечку. Но когда я вижу его лицо на экране, это сходство меня до сих пор обескураживает.

Я постоянно жду от этого человека неожиданных, нестандартных решений, жёстких действий, и какая-то сверхъестественная внутренняя сила, исходящая от него с экрана, волнует меня. И я чего-то жду...


ДОМ С ЗАБИТЫМИ СТАВНЯМИ

“Только тебе, Надежда, решусь рассказать, что было со мной в юности, - растерянно

 начал свой рассказ мой сосед по столу в профилактории. - Сейчас мне шестьдесят

шесть годков, но до сих пор силушки хватает работать в кузнице. Видишь, какой я

мощный и кряжистый, а в пятнадцать лет, когда умерла моя мать, был я как

цыплёнок.

Считался самым маленьким из одноклассников. Мать умерла и оставила отцу четверых

детей. Я был самым старшим.

Отец только вернулся с войны. Женщин было много в деревне. Правильнее сказать, в

деревне жили одни женщины. Выбор оказался у отца большой. Но отец почему-то

женился на очень красивой молодой вдове из соседнего села.

Это село находилось от нас недалеко. Всего восемь километров пути по большаку.

Село имело больницу, среднюю школу, библиотеку, магазин. Я туда бегал каждый день

 в школу. Иногда приносил по пути продукты из магазина. Мне нравилась папина

жена, но она почему-то невзлюбила меня. Только я сяду подле неё на кухне, как она

 сразу найдёт мне какую-нибудь работу во дворе.

Так мы прожили год. Я собирался идти учиться в последний десятый класс средней

школы. Учился я на одни тройки. Отец вообще считал, что я зря в школе время

перевожу.

И вдруг моя красивая мачеха предложила: “Давай его поселим в той деревне, где

есть школа. За нашей родней числится большой пятистенный дом на косогоре у сосен.

 В нём никто не живёт. Поселим его в кухне этого дома. Забьём дверь в большую

половину. Заготовим дров на зиму. Много ли надо, чтобы натопить в одной кухне!

Лес вокруг деревни большой, много валежника, а кормить его будет моя сестра. Он

ей заодно и по дому поможет, она ведь одна троих малых детей в такой тесноте

поднимает. А мы сестре продуктами поможем немного”.

Возможно, мачеха таким образом хотела помочь своей сестре с малолетними детьми.

Или я ей надоел. Я, ничуть не печалясь, согласился. Во-первых, не нужно рано

вставать, чтобы в такую даль пешком идти в школу, а во-вторых, столько свободы!

Первого сентября отец привёл меня в дом, раскрыл ставни на окнах кухни, оставил

короб яблок, а жениной сестре отнёс мешок продуктов, похлопал на прощание меня по

 плечу и побежал работать. Он трудился трактористом в этом селе.

Я с удовольствием обошёл свои новые хоромы. Кухня была чистая, со стенами из

тёсанных брёвен и большой белой русской печью. В этом доме жил до тридцатых годов

 кулак с семьёй. Потом его самого, а затем и семью отправили по этапу.

После школы я зашёл к родственнице – поесть и помочь в работе по дому, а

поужинав, пошёл в своё новое жилище. Отец заранее принёс мне керосиновую лампу

без керосина, поставил на подоконник, сказал, что до ноября и так света хватит.

Уроки я учить не любил, поэтому сразу приступил к обследованию своего нового

жилища. Первым делом слазил в подпол. Там были какие-то лари и пеньки, обросшие

большими белыми грибами. Я открыл лари. Они все были пустые. Потом стал

рассматривать грибы. Они своими кучками напоминали переросшие опята, только

совершенно белого цвета. Я понюхал их – пахнут хорошо.

Потом я слазил на чердак. Чердак оказался очень высоким, с большим окном. Пол

чердака, покрытый истлевшими сосновыми иголками, - мягкий и душистый. На чердаке

было пусто. Я нашёл только пучок полуистлевших лучин.

В кухне стоял стол, около него – широкая лавка, на которой я собирался спать. В

комнате стало быстро смеркаться. Я положил под голову холщовую сумку с тетрадками

 и учебниками, снял старые мамины сапоги, лёг на лавку и сразу уснул.

Вдруг сквозь сон я услышал какой-то гомон, топот и жутковатый смех.

Я открыл глаза. Дверь открылась от резкого толчка, и в кухню вскочили три мужика,

 по облику напоминавшие чертей. Они были совершенно голые. Всё их тело покрывала

шерсть, похожая на шкуры чёрных коров. Вместо ступней у них были копыта, а из

задницы торчал длинный гибкий хвост с кисточкой на конце. На чёрном лице блестели

 белые красивые зубы и голубые белки глаз. Черти были курносые, с очень задорными

 и смышлёными мордочками, а из чёрных кудрей на голове у них торчали маленькие

рожки. Я с перепуга сполз под лавку.

Черти сели за стол. Двое на лавку, третий подтащил к столу от печи пенёк, на

котором рубили дрова для растопки печки.

Комната сразу осветилась ярким светом. Весёлые и непринуждённые черти начали

раскидывать карты, отпуская каждое мгновение шутку или прибаутку.

И началась игра. Черти с каждым часом становились всё серьёзней и деловитей.

Обменивались какими-то замысловатыми фразами. Реплики их становили всё сдержаннее

 и сдержаннее, позы тел – всё напряжённее.

Вдруг один из чертей уличил другого в обмане. Что тут началось! Черти вцепились

друг другу в волосы. Потасовка продолжалась бы, наверное, до утра, но один из

чертей задел при драке мою холщовую сумку со школьными принадлежностями. Она с

грохотом упала на пол. Третий чёрт нагнулся, чтобы разобраться, что же упало, и

обнаружил под лавкой меня. Он вытащил меня за шкирку из-под лавки и поставил на

стол. “Ты кто такой?” - спросили черти меня в один голос. Я рассказал, кто я

таков, как попал сюда. Черти испытующе посмотрели мне в глаза и сказали: “Будешь

в игре четвёртым? Ну а если проговоришься про игру, то изведём тебя! Понял?!”

Я, конечно, со страху всё понял и только пролепетал в ответ, что играть в эти

карточные игры не умею.

“Научим!” - коротко сказали черти.

И так из ночи в ночь три чёрта стали меня обучать мастерству игры в карты.

Карточных игр, оказывается, на свете великое множество. Многие из них для меня

оказались сложны. Но черти были очень настырные. А если я соображал туго, то они

отвешивали мне такие щелбаны да щелчки, что к утру у меня на лбу вырастала рогом

шишка. Мачехина родственница иногда журила меня за эти шишки: “И где это тебя

черти носят?! Смотри, без глаз останешься!..”

Я очень уставал от своих ночных бдений. Очень похудел, часто спал на уроках.

Помогая кое-как сестре мачехи, я прибегал домой и спал до тех пор, пока меня не

будила в полночь чёртова компания…

Наступила поздняя дождливая осень, а потом суровая снежная зима. Я сам закрыл

ставни и забил их досками, чтобы меньше дуло. А печь по ночам топили сами черти.

Они и не вставали из-за стола, но в кухне всегда был свет, а в печи горели дрова…

Так прошла длинная изнурительная зима. С весной стало полегче.

Рассветало рано, и чёртова компания разбегалась с первыми петухами. За эти

длинные изнурительные ночи черти обучили меня сотни всевозможных карточных игр.

Кое-как я закончил школу и после вручения мне аттестата с радостью вернулся в

отцовский дом.

По совету мачехи отец пристроил меня учиться в город в профучилище.

Потом, после окончания училища, меня призвали в армию. Я попал в погранвойска.

Служил на границе с Афганистаном. Это был высокогорный район.

Границы Таджикистана, Узбекистана, Туркмении с Афганистаном проходили по очень

пустынному, безлюдному району.

Воинская часть наша находилась в горном ущелье. Застава была очень дружной.

Вечерами, потихоньку от начальства, мы играли в карты. Равных мне в карточной

игре на заставе не было.

Обычно солдаты были закреплены за одними и теми же участками границы, которые они

 знали наизусть с закрытыми глазами. Пограничники могли в полнейшей темноте

пройти по склону горы, не задев ни одного камушка.

Но вскоре произошла реорганизация заставы, у нас увеличилась численность, и для

охраны нам добавили высокогорный хребет.

В первую же ночь я ощутил на этом голом пустынном месте невероятное волнение. Мой

 же напарник имел всю ночь весьма бравый вид.

На третью ночь дежурства меня охватило страшное беспокойство. Не прошло и

двадцати минут после этого странного ощущения дискомфорта, как из-за скалы

появилась очень крупная фигура человека-нарушителя. Я толкнул своего напарника в

бок и показал рукой в сторону скалы. Напарник напряжённо вглядывался и пожимал

плечами. Он не видел ничего.

Вдруг фигура направилась в нашу сторону огромными и быстрыми шагами. Не прошло и

минуты, как она приблизилась к нам. Человек ростом с многоэтажный дом прошёл мимо

 нас с напарником, как мимо пустого места.

Единственное, что я смог отметить про себя, что доставал головой только до колена

 этого великана.

Несмотря на ужас, охвативший меня, я всё-таки собрался весь в комок и стал

стрелять в ноги громиле.

Он остановился, улыбнулся, взял меня на руки и стал подкидывать вверх и ловить,

как отец в детстве. Потом засмеялся, высоко поднял над головой и, бережно

поставив на землю, пошёл назад к скале.

Я посмотрел на своего напарника. Он, стоя, спал. Я стал его тормошить. Он

встрепенулся и удивленно спросил меня: “Ты чего меня трясёшь? С ума, что ли,

сошёл?!”

Я стал рассказывать ему о великане. Он с сожалением посмотрел мне в глаза,

покрутил пальцем у виска и, махнув на меня рукой, стал пристально смотреть на

скалу.

На каждое дежурство, когда я находился на этой точке, великан приходил ко мне из-

за скалы, подкидывал меня вверх, целовал, ставил на землю, гладил по голове и

уходил опять за скалу.

Я потерял покой. И хотя великан не причинял мне никакого вреда, каждый новый его

приход наводил на меня ужас.

Я никому не говорил о его визитах, боясь быть осмеянным товарищами по службе. И,

хотя так весело и хорошо, как на заставе, мне нигде не жилось, я стал считать

месяцы до демобилизации.

Однажды в хмурую осеннюю ночь из-за скалы вышла группа нарушителей, которых

увидели сразу и я, и мой товарищ. Мы залегли за камень и стали ждать. Группа

быстро приближалась к перевалу и состояла из четырёх человек. Они были смуглые,

черноволосые, бородатые, одетые во всё серое. Как только расстояние между нами

стало меньше пятидесяти метров, мы с товарищем открыли предупредительный огонь по

 ногам нарушителей. Они сразу упали на землю и открыли ответный огонь.

Осколок камня отлетел от глыбы, за которой мы прятались, и ударил моего напарника

 по голове. Он охнул и упал. Я подполз к товарищу, чтобы осмотреть раненного,

прижался к его груди, чтобы послушать – бьётся ли сердце. И в этот момент рядом с

 нами разорвалась граната. Я почувствовал острую боль в плече и в шее. Последнее,

 что я помнил – лицо склонившегося надо мной великана.

Товарищи быстро подбежали к нам на выручку. То, как они потом описали увиденное,

меня привело в замешательство: я и мой товарищ лежали на тропинке без сознания, а

 четыре нарушителя валялись внизу у подножия горы с нашей стороны границы. Как

мы, двое тяжелораненых солдат, смогли справиться с четырьмя бандитами, стало для

меня большой загадкой.

Прямо с места происшествия, оказав первую помощь, нас отправили в госпиталь в

Фергану. Поправлялись мы очень долго, особенно мой товарищ. Когда мы пошли на

поправку, нам разрешили гулять в окрестностях госпиталя. Я часто садился

поболтать со стариком, который жил при сторожке около морга.

Мы с ним беседовали всеми вечерами. Оказывается, раньше он был священником, но

потом, в связи с атеистической пропагандой, церковь его была уничтожена. Он смог

устроиться только сторожем, и теперь около морга коротал свою одинокую старость.

Он был удивительным слушателем. За эти вечера я ему рассказал всю свою нехитрую

жизнь. Особо внимательно он слушал рассказы про мои карточные игры с чертями в

далёкой юности.

Но рассказ о великане и его помощи в борьбе с нарушителями границы заинтересовал

старика больше всех.

Как только я закончил свой удивительный рассказ о моём чудесном спасении, он

спросил меня, крещённый ли я. Я сказал, что, видимо, крещённый, раз у меня есть

крестная и крестный. Он осенил меня крестом и сказал, что будет молиться за меня,

 и чтобы впредь я никогда и ничего не боялся. “Всё это - нечисть. Плюнь на неё

через левое плечо да перекрестись, сынок…”, - закончил он тихо.

Выздоровев, я вернулся на заставу. С большим волнением я шёл на охрану границы:

мне очень хотелось встретить великана и поблагодарить его за спасение в той

стычке с нарушителями. Но сколько я не стоял на этом хребте на дежурстве, ни разу

 великан больше не вышел из-за скалы.

Надежда, как ты можешь мне объяснить всё это?”

“Вы знаете, это, наверное, галлюцинации. Я в детстве читала военный детектив. Там

 были тоже описаны грибы, которые вызывали страшные галлюцинации. Вы ведь

сказали, что в подполе на пнях росли грибы, похожие на опята. Их запах и вызывал

у вас галлюцинации. Только вот кто вас научил так играть в карты?

Кстати, вы единственный в профилактории, кто так искусно играет в преферанс и

покер. Это меня удивляет во всей этой истории больше всего…”, - озадаченно

ответила я.

Профилакторий, г. Ульяновск


ЧЕЧЕНЕЦ

(мистический рассказ)

Посвящается Алику -

сотруднику фирмы «Алма»

г. Ульяновска

Никакой обуви в прихожей нет – или у меня перестала совсем соображать голова, или со мной шутит мой домовой. А, может, вторая встреча с Аликом мне просто приснилась?

Я стала собирать все мысли сегодняшнего дня и раскладывать по полочкам. Проведя строгий анализ и логически проверив каждую цепочку, я пришла к выводу, что сегодняшняя встреча с Аликом в хлебном отделе магазина «Рябинка» мне просто приснилась. А, может быть, не приснилась? Лучше бы она приснилась.

Вчера была Димитрова родительская суббота. Кладбище мы с подругами покидали, когда солнце уже касалось верхушек деревьев. Настроение у меня было прекрасное, несмотря на то, что покидалось такое мрачное место. Со своими дорогими сердцу подругами я обошла все родные могилы.

Мы сразу сели в маршрутное такси, которое почти довозило меня до места. Я вечером собиралась в гости в литературный салон Леночки Токарчук. Настроение, испорченное утром бедой, случившейся в семье близкого мне человека, постепенно улучшилось и стало хорошим.

Мысли о маме переполняли моё сердце тихой скорбной радостью. Я не знаю, где я находилась в этот момент, но, наверное, где-то в очень хорошем месте.

Быстро стало темно. Свет в салоне маршрутного такси был выключен, передо мной маячило очень приятное лицо какого-то мужчины. Но я была где-то далеко, с мамой.

Вдруг резкий поворот встряхнул меня, заставил посмотреть в окно, и я увидела, что маршрутное такси свернуло в сторону маршрута трамвая №6.

Я крикнула резко водителю: «Остановите!..» и выскочила из такси.

На улице стало темно, часы показывали только 16.15, и я решила пройти две остановки пешком.

- Здравствуйте! - кто-то весело сказал мне откуда-то сбоку. Голос был очень приветливый и хорошо поставленный.

Я повернула голову и увидела очень знакомое лицо, но никак не могла вспомнить: откуда я знаю этого человека.

- Вы узнали меня? - весело спросил мужчина.

- Да! Но только никак не вспомню, откуда я вас знаю, - растерянно ответила я, напряженно вглядываясь в это милое, приветливое лицо.

И вдруг я вспомнила, что это лицо мелькало передо мной в маршрутном такси!

- Ой, Господи, извините меня, пожалуйста, вы же сидели напротив меня в маршрутном такси: - промямлила я потерянно.

- Совершенно верно, - весело подтвердил мужчина и добавил вопросительно: - Можно мне вас сопровождать?

- Я иду далеко, до остановки «Улица Горина», - ответила я отчуждённо.

- Ну, вот и хорошо. Я ехал с работы, а теперь прогуляюсь с вами. Я работаю в фирме «Алма». Знаете такую на Севере? - продолжил мужчина.

- Нет, не знаю, - ответила я безразлично. Мне почему-то хотелось быть одной и думать о маме с папой.

Моё незнание о существовании фирмы «Алма» очень удивило собеседника. Но, несмотря на это, он беззаботно и простодушно продолжал говорить. Сказал, что он из Грозного, что зовут его Алик, что по национальности он чеченец, что с 1983 года живёт в Ульяновске, что в настоящее время он один, и что очень рад, что встретил меня, и с удовольствием прогулял бы со мной вечер, такой теплый и красивый, в заключении он спросил:

- А вы откуда едете?

- С кладбища. Сегодня у христиан родительский день. Вы как мусульманин не знаете об этом, - спокойно ответила я.

- Нет, я знаю, что сегодня родительский день. Я же с 1983 года живу в Ульяновске. А вы где работаете? - спросил он вежливо.

Узнав, что мой собеседник - чеченец, я стала мягче разговаривать с провожатым. Разговор был очень милым и непринужденным. Единственно, что больно кольнуло меня, фраза: «Что-то рано вы вышли на пенсию?»

Надо срочно устраиваться на работу: статус пенсионерки старит мой образ в глазах мужчин.

Когда он в очередной раз поинтересовался, как меня зовут, я всё-таки ответила:

- Надежда Фаткуловна! - делая большой упор на отчество.

Он, в свою очередь, поинтересовался, не мусульманка ли я. Я ответила, что мой отец - татарин, и стала рассказывать, как похоронила отца на татарском кладбище, а маму - на христианском.

Провожатый спросил, куда я иду. Я ответила, что приглашена к Лене Токарчук в литературный салон.

- Идём со мной? - пригласила я, с ужасом думая, что согласится.

Он стал отказываться, я стала наоборот - давить на него, зная, что мужчины не любят нажима.

В конце концов, он ответил, что только проводит меня и пойдёт домой. Я облегченно вздохнула.

Дойдя до остановки «Улица Горина», я пошла в магазин, чтобы купить печенье.

Мой спутник очень удивился, что, идя в гости, я покупаю только печенье. Он сказал, что в гости обычно идут с коньяком, осетриной.

Я повернулась к витрине и стала упорно рассматривать цены. Купив печенье, я заметила, что провожатого в магазине уже нет. Я вышла из продовольственного магазина и нырнула в овощной магазин. Выйдя из овощного магазина, я незаметно повела глазами по сторонам.

Алик стоял сбоку от крыльца. Я побежала к подъезду Лены Токарчук. Алик не последовал за мной, что одновременно обрадовало и обидело меня.

Мы, видимо, шли с чеченцем быстро, и я пришла к Леночке рано. Пометавшись по углам квартиры, я села подле хозяйки и рассказала Леночке об Алике. Рассказывая, я почувствовала, что мне жаль внезапно прерванного знакомства. Леночка тоже почувствовала это: «Конечно, всё правильно: этому мужчине нужна, видимо, женщина для общения, а мне всё это как-то ни к чему...»

И всё равно я с теплотой вспоминала его слова, что он уважает людей, которые пишут стихи.

Придя от Лены, я никак не могла заснуть. Встала, перемыла и убрала по ящикам всю обувь, нажарила мяса, съела его, вспомнив, что Алик сказал, что очень любит мясо, легла в кровать и попыталась думать о маме с папой. Но почему-то вспоминала чеченца Алика, с досадой думая: «Откуда он только взялся? И почему я думаю о нём?» В конце концов я уснула где-то в четвертом часу ночи.

Встав рано утром, я обнаружила, что дома нет ни корки хлеба. Я быстро оделась и побежала в магазин «Рябинка». Войдя в хлебный отдел магазина, я увидела огромную очередь. Вторым около кассы стоял чеченец. Не задумываясь, я подскочила к нему и выпалила:

- Здравствуйте!

Он купил круглый хлеб и ласково улыбнулся мне:

- Здравствуйте!..

- Как вы здесь оказались? - выпалила я.

- Берите хлеб! - предложил он и спросил:

- А вы?..

Я отказалась покупать хлеб без очереди, и мы отошли к газетному столику, разговаривая.

- Я живу в этом районе, - ответила я, немного успокоившись.

- А я, расставшись с вами, так расстроился, что решил пойти в гости, купил коньяк с бужениной, - улыбаясь, загадочно ответил он. И добавил:

- В доме всё было, кроме хлеба. Вот и попросили за хлебом сбегать поутру:

- Очень рада за вас! - ответила я непринужденно.

- Чего радоваться? Нужно теперь анализы сдавать, - грустно ответил он.

- Вы что, каждый раз сдаете анализы после посещения друзей?.. - ядовито спросила я.

- Нет, после вас не пошёл бы. Но я знаю, что попасть к вам в кровать - это всё равно, что победить на рыцарском турнире. Для меня это невозможно. Понимаете, Надежда, мужчина не может жить без женщины. Есть женщина для души, для тела, - вдруг стал Алик объяснять мне.

- Ну, а я для чего? - спросила я, неожиданно для себя.

- Вы - для духа. Чеченцу всегда нужна женщина, чтобы он мог говорить с ней, как с самим собой, - постарался объяснить мне Алик.

Меня так напугала искренность его речей, что я пошла к молочному отделу.

- А вы не будете покупать хлеб? - закричал мне вслед Алик.

- Да ни к чему мне хлеб, стройнее только буду. - выдавила я из себя, почувствовав свою оплошность.

- Напрасно вы, женщины, так считаете каждый кусок хлеба: Я, например, не смог бы сейчас описать фигуру моей жены, - вдруг сказал он.

- Вы женаты? - растерянно спросила я.

- Был. В 1987 году женился, полтора года как развёлся, - ответил он неохотно.

- Извините, пожалуйста, - промямлила я, добавив:

- А почему вы так быстро забыли фигуру своей жены?

- А я её не запоминал. Мужчина женщину, в отличие от женщин, воспринимает всю целиком. Есть женщины, на которых хочется броситься, есть женщины, которых хочется схватить, есть женщины, которых хочется обнять, прижать, - начал разглагольствовать Алик.

- Ну, а меня к каким вы относите? - прервала я вопросом его рассуждения.

- К вам хочется прижаться, - ответил он спокойно, что очень разочаровало меня.

Я, не останавливаясь, пошла к выходу.

- Ну, мне, наверное, не стоит вас преследовать, или как? - крикнул мне вслед Алик.

- Не стоит! - громко крикнула я.

Я зашла в «Партнёр», купила полбуханки хлеба и поплелась домой.

Сбросив все у порога, я легла спать и забылась тяжёлым сном.

Когда я проснулась, всё тело болело и ныло. Я спала минут пятнадцать, не более, но сон изломал меня всю. Бесцельно с полчаса я прослонялась по квартире. Решила позвонить Лене Токарчук и всё рассказать. К телефону подошла Люба. Она попросила меня перезвонить часа через два.

Послонявшись ещё минут двадцать по квартире, я легла спать.

Разбудил меня звонок. Спросонок я никак не могла понять, с кем говорю. Звонила Леночка Токарчук. Я рассказала ей о своей второй трагической встрече с чеченцем. Лена очень расстроилась, что всё получилось банально, некрасиво. Она даже думала вчера: не позвонить ли ему в фирму «Алма» и предложить ему встретиться со мной.

После утреннего разговора Алик мне стал просто неприятен. Единственное приятное впечатление, которое осталось от последней встречи - это то, что если бы Алику приклеить усы, он стал бы походить на любимого мною Дудаева, который хоть и считается отрицательным человеком, мне до сих пор нравится.

Я стала убеждать и себя, и Лену, что этот чеченец мне совершенно не понравился. Да, вчера он произвёл на меня какое-то впечатление, но сегодня он мне совершенно не нужен. И Леночка согласилась со мной. И я с собой - тоже.

Разговор с Леной очень успокоил меня. И я вспомнила, что хочу есть. Долго я искала хлеб по квартире, но так и не нашла нигде. «Наверное, потеряла его по дороге», - подумала я и поела без хлеба. Вкусные щи настолько улучшили моё настроение, что я решила перевезти всю картошку в подвал. Я стала одеваться, но не обнаружила никакой обуви в прихожей.

Я хорошо помнила, что вчера я вымыла всю обувь и сложила в ящик. Я пошла проверить ящик. Обувь лежала в нём очень чисто отмытая.

Я стала искать обувь, в которой я могла пойти утром в магазин за хлебом, но ничего не нашла. «Может быть, я разулась за дверью?» - подумала я.

Открыла дверь, закрытую на два замка (так я запиралась обычно на ночь). За дверью на полу тоже ничего не было:

«Неужели вторая встреча с Аликом приснилась мне?» - ужаснулась я. И тут же радостно подумала: «Как хорошо, что её не было. Но, видимо, как мне хотелось встретиться с ним, раз она мне приснилась. Как хорошо, что вторая встреча была только во сне. А что будет наяву - будущее покажет!»

1 ноября 2003 г.


КОЩЕЙ БЕССМЕРТНЫЙ БУДЕТ ЖИТЬ ВЕЧНО!


Посвящается Надежде Некрыловой

Непривычно яркое декабрьское солнце отражалось в окнах соседнего дома, искрящимися лучиками падало на круглый полированный стол, за которым я сидела в удобной позе и завтракала. Солнечные лучики, отражаясь от полированной поверхности, разливались по комнате.

Завтрак был вкусным, настроение прекрасным, по радио призывно-ликующе звучала вступительная песенка к передаче в гостях у Дедушки Мороза. Я очень люблю эту детскую передачу и невольно прислушалась к тексту песенки, а затем и к содержанию передачи.

Оказывается на передачу пришла телеграмма с сообщением о смерти Кощея Бессмертного. Из-за этого сообщения по радио у меня стал комок в горле: «Как это могло случиться? Ведь Кощей Бессмертный бессмертен?»

Я тут же перестала есть и стала внимательно слушать передачу.

У меня в голове не укладывалось: «Кому понадобилось умертвлять Кащея Бессмертного?»

Но ещё больше удивил тот факт, что его духовные друзья: Баба Яга, Леший, Водяной, Змей Горыныч и др. - даже не опечалились из-за этого.

Посмертно о Кощее Бессмертном было сказано столько нелицеприятного, в каждое слово было вложено столько обиды, что просто не верилось в то, что они столь долгое время были сообщниками. Никто из его приятелей не сказал о нём ни одного доброго слова, а некоторые не скрывали своей радости и прямо говорили: «Хорошо, что он умер: от него всё равно уже нет никакого толку. Он только мешает теперь нам!»

Весть о смерти Кощея Бессмертного быстро разлетелась по земле.

Но почему-то с наибольшим сожалением о его смерти заговорили те, кто с Кощеем боролся или помогал другим бороться с ним. Серый Волк, Иван-Царевич сокрушались горестно о его смерти.

«Такой забавный был старикашка, много мороки было у нас с ним», - говорили они, вздыхая.

Похищенные царевны даже всплакнули о нём, сказав: «Не было бы Кощея Бессмертного - не достались бы нам в мужья такие молодцы...»

По лесам о смерти Кощея Бессмертного весть разнесли сороки-белобоки, по полям - свежий ветер, по горам - эхо, по морям сирены, по рекам русалки, по пустыням зыбкие сыпучие пески.

И все обитатели этих мест пригорюнились: «Что теперь будет с местами нашего обитания, кто будет следить за ними, кто теперь будет контролировать работу беригинь, домовых, джинов, кикимор, водяных, леших, чуров и других сущностей? И как это Кощей Бессмертный мог умереть?»

Он не может умереть, потому что по сущности своей Кощей Бессмертный бессмертен! Конечно, Кощей умирал для каждого смелого витязя. Но возрождался вновь как Феникс из пепла для другого смелого и мужественного богатыря.

- Не может умереть Кощей Бессмертный! - Твердили они голосами артистов безумолку.

И я тоже думала, что даже в передаче по радио Кащей Бессмертный не должен умереть.

Но Дед Мороз и Снегурочка скорбно и, ничего не опротестовывая, высказывали соболезнования и врагам, и друзьям Кащея Бессмертного.

И вдруг раздался противненький голосок: «Здравствуйте!»

Дед Мороз ответил спокойно: «Здравствуйте. Мы Вас слушаем».

«Я тут долго слушал Вас, а теперь пора и Вам послушать меня!» - прозвучало в ответ какое-то подвывание-повизгивание из радиоприёмника.

«Мы слушаем Вас. Представьтесь, пожалуйста», - доброжелательно продолжил разговор Дед Мороз.

«Я - Кощей Бессмертный!» - провизжало в ответ.

«Но до нас дошли слухи, что Кощей Бессмертный скончался», - недоверчиво проговорил Дед Мороз.

«А эти слухи я сам распространил!» - ухмыльнулся в ответ Деду Морозу Кащей.

«А зачем Вы это сделали?» - удивился ещё больше Дед Мороз.

«А чтобы напомнить о себе да услышать, что о тебе скажут посмертно. По своей сущности на самом деле мне не услышать об этом», - загадочно ответил Кощеюшка.

«А разве напомнить о себе другим способом Вы не могли? То, что Вы сделали, выглядит несколько жутковато. Вы ведь не только бессмертный, но и очень мудрый. Придумали бы другую какую-нибудь утку. Раньше не только слухами, но и поступками напоминали о себе», - рассуждал озадаченно Дед Мороз.

«Эх! Дед Мороз! Что я только не делал! И суженных у добрых молодцев похищал. Ни один не заметил. Сразу нашёл замену своей суженной... Экология резко ухудшается. Баба Яга, Змей Горыныч, домовые, лешие не почитаются и не охраняются. Люди только тем и занимаются, что уничтожают себя и окружающую их среду. Полная бездуховность пугает даже духов: некого испытывать, не в ком дух закалять. Не знаю как уж последних витязей на земле сохранить. Их по пальцам пересчитать уже можно», - сокрушённо вздохнул Кощеюшка.

«А Вас не обидело, что так о Вас плохо говорили ваши сотоварищи?» - поинтересовался Дед Мороз.

«Нет не обидело! Чего ожидать от нечисти? На то она и нечисть.

С такой только компанией и можно делать нечистые дела. Приятно был удивлён тёплыми словами в мой адрес, которые сказали мне те, кому от меня очень досталось. Светлые личности во всём чисты и возвышенны. Но очень удивило, что никто из людей двадцать первого не сказал ничего хорошего обо мне. Как я со своей нечистью хочу им помочь спасти окружающую среду», - сокрушенно ответил Деду Морозу Кощей Бессмертный и горько вздохнул.

У меня от возмущения перехватило дух. Как такая сильная сущность, как Кащей Бессмертный не смогла почувствовать мою горечь и печаль о его смерти? Но тут же я опомнилась, что все это я слушаю по радио.

Что это всё лишь розыгрыш режиссёра. Но и в этом розыгрыше заложен огромный смысл. Только нечисти дозволено относится так пренебрежительно к бывшим кумирам, снятым с должности начальникам, обессилившим и потерявшим былое могущество созидательным и доброжелательным людям, которые в прошлом помогли многим людям встать на ноги, найти верный в жизни путь...

Видимо, становится всё меньше и меньше светлых людей и становится на Земле всё больше и больше людей, имеющих человеческий облик, но всё больше и больше уподобляющихся нечисти.

И всё же, Кащей Бессмертный жив, и душа человеческая вечна. И путь душе к просветлению всегда открыт.

Декабрь 2003 г.

ТАМБОВСКАЯ ЛЕСОВИЧКА

Посвящается Наде Ключниковой

Всякое бывает в тамбовских лесах. Много там болот да заводей, и до сих пор водятся на берегу озёр и рек разные колдуны да прочая нечисть. Торфяные рабочие, возвращаясь с болот, не раз встречались с дивными обитателями болот, а лесники даже здороваются уже со всей местной нечистью, чтобы не злить её. Короче говоря, местные люди с нечистыми обитателями леса держат ухо востро и к этому же с малолетства приучают своих детей.

Как-то раз один майор на мотоцикле повёз своих дочерей в лес за грибами. По дороге он остановился у знакомого лесника договориться о закупке мёда. Дочки попросили у отца разрешения поиграть возле крыльца в маленький мячик. Мячик хорошо отскакивал от твёрдой дощатой стенки сеней, и девочки играли весело и слажено. Вдруг младшенькая неудачно подбросила мячик. Мячик ударился о косяк и отлетел в ближайший густой куст орешника. Девочки побежали к кусту и стали искать мяч. Но мячик, как сквозь землю, провалился. Зато вместо мячика старшенькая нашла плотный упругий боровик. Она взвизгнула от радости и позвала к себе младшенькую. Девочки поахали, поахали, сорвали маленького крепыша с корнем и положили его в корзинку. Но вдруг и меньшая увидела маленький плотный грибок и подскочила к нему. А потом увидела ещё один, а потом - сразу два в кучке. Так они незаметно для себя углублялись и углублялись в лес.

Скоро корзинка стала тяжёлой, а грибки всё не кончались. Девочки уходили всё дальше и дальше в лес. Потом грибочки кончились. Девочки оглянулись - вокруг стоял чистый светлый лес, пели птички, жужжали шмели и пчёлы. Старшенькая перепугалась: «Где же мы?». Стала в голос звать папу. Но в ответ слышала только эхо. Малышка расплакалась, вцепилась в корзиночку и присела на корточки, причитая: «Пропали мы, сестричка! Унесёт нас в глухую чащу медведь...» Старшенькая тоже очень напугалась, но, жалея сестричку, старалась не показывать вида. Только звала всё громче и громче отца.

Вдруг из кустов выскочила маленькая девочка. Волосы у неё были распущенные и всклоченные, улыбка лукавая. В руках она вертела их маленький мячик.

Старшенькая обомлела: «Откуда у тебя наш мячик?»

«Около дома лесника подобрала. И вас в лес заманила, потому что мне здесь одной скучно!» - весело ответила девчушка.

«А кто ты такая?» - спросили хором перепуганные сестрёнки.

«Я лесовичка - дочка местного лесовика», - ответила девочка, весело смеясь.

«Девочка, отведи нас назад к папе. Мы тебе наш мячик подарим», - попросила старшая сестричка.

«Мячик уже и так у меня. Вы всё равно не сможете отобрать его!» - лукаво улыбнувшись, сказала девочка.

Старшая сестрёнка посмотрела на малышку и сказала, что у такой маленькой она запросто мячик отберёт, и побежала за ней. Но вдруг маленькая девчушка как сквозь землю провалилась. Потом старшая сестрёнка услыхала её смех совсем в другом углу поляны. Побежала туда, а девчушки с мячиком нет. Вдруг девочка промелькнула между берёзами. Старшая сестричка побежала к этому месту. Но как только она приблизилась к ней, девчушка как-будто растаяла. Долго старшая сестричка бегала по лесу. А девчушка у неё постоянно ускользала из-под носа. Старшая сестричка уже и забыла, почему она преследует маленькую девчушку. Вконец обессилев, она упала без чувств в муравейник. Только укусы муравьёв вернули её в реальность. Когда она очнулась, то увидела, что лежит на муравьиной куче. А кругом её обступает дремучий лес. Девочка встала с муравьиной кучи, отряхнула с платья муравьев и горько заплакала. Сообразив, что плакать бесполезно, она стала вспоминать: каким же образом она оказалась в этом дремучем лесу. Сосредоточившись, она вспомнила, что сегодня утром поехала с папой и сестричкой на мотоцикле в лес за грибами, затем папа зашёл по делам к леснику, а они с сестричкой играли в мячик. Потом мячик потерялся, они пошли искать его в кустах, нашли там грибок, за ним - другой и ушли от дома лесника, и заблудились, звали папу, а им отвечало только эхо. Потом появилась малюсенькая девочка с потерянным мячиком в руке. И она, глупенькая, побежала за лесовичкой, чтобы отобрать у неё мячик! И вот теперь пришла в себя на муравьиной куче. «Где же сестрёнка? Где же папа? Где же лесовичка?» - подумала перепуганная старшая сестричка.

«Я здесь!»- весело пропищал тоненький голосок.

«Помоги мне вернуться домой!» - жалобно попросила старшая сестричка.

«Нет! Мне будет скучно здесь без тебя», - весело ответила лесовичка.

«Ну, умоляю тебя!» - горько заплакала старшая сестричка.

«Ну, не плачь! Хочешь возьми свой мячик назад? Мне скучно без тебя в лесу одной... Поиграть не с кем...» - начала уговаривать лесовичка.

Старшая сестричка решила схитрить.

«Ладно... Останусь! Только почему ты такая лохматая?» - спросила у лесовички старшая сестрёнка.

«Я не умею заплетать косичку, как у тебя...» - сокрушённо ответила лесовичка.

«Давай! Я заплету тебе такую же косичку, как у меня», - предложила лесовичке успокоевшаяся девочка.

«Давай!» - обрадовалась лесовичка.

Девочка прикоснулась к спутанным волосам лесовички и промолвила: «Без расчески не получится...»

«А где взять расчёску?» - спросила расстроенная лесовичка.

«Дома у меня есть», - ответила старшая сестричка.

«Так бежим к тебе домой!» - радостно крикнула лесовичка. «Бежим!» - радостно закричала старшая сестричка.

И ветер засвистел в ушах у лесовички и старшей сестрёнки. Не прошло и часа, как девочки добежали до дома майора.

Старшая сестричка выбежала из леса. Навстречу к ней с крыльца сбежала заплаканная мама: «Доченька! Где ты была столько времени? Тебя по лесу ищут солдаты всей воинской части...»

«Мамочка! А где моя сестрёнка?» - спросила перепуганная старшая сестричка.

И тут из дверей дома выскочила целёхонькая младшая сестрёнка. «Папа сразу нашёл меня, после того, как ты убежала вслед за лесовичкой. Но красивых грибов в корзиночке почему-то не было. Папа подумал, что я его обманываю, чтобы оправдаться за самовольный уход...» - растеряно сказала младшая сестричка.

«Ну-ка рассказывай, как ты попала так далеко в лес?» - вдруг строго сказала мама.

Старшая сестрёнка подробно всё рассказала маме. Они повернулись в сторону леса и увидели около орехового куста маленькую плачущую девочку.

«Мама! Заплети ей косичку!» - попросила старшая сестричка.

Мама вошла в дом, позвонила командиру воинской части, сказала ему о том, что дочка нашлась, поблагодарила за помощь в поисках дочери, взяла самую красивую расчёску, вышла на крыльцо и попросила девчушку подойти поближе.

Девочке так захотелось иметь заплетённую косичку на своей головке, что она, позабыв страх, подошла к женщина. Женщина очень любила детей: и своих, и всех, живущих в военном посёлке, и детей, живущих на кордоне, и детей, живущих на торфяных разработках. Дети всюду за ней ходили гурьбой.

Молодой женщине стало очень жаль и эту капельную девчушку. Она поставила её на скамейку и стала аккуратно расчёсывать её тоненькие спутавшиеся в колтун волосы. Малышке было иногда очень больно. Но она терпеливо всё это сносила, так как все девочки на свете всегда хотят быть красивыми. Расчесав волосы на прелестной маленькой головке, мама заплела маленькой лесной фее красивую косичку, поцеловала её в головку и протянула ей расческу. Девочка замахала руками.

«Не надо! У меня всё равно не получится...»

«Бери, бери. Получится! Беги домой - тебя уже, наверное, ищут», - сказала приветливо молодая женщина.

Девчушка соскользнула со скамейки и убежала в лес. А молодая женщина, обняв своих дочек, пошла с ними домой.

Когда она рано утром пошла доить корову, то на крыльце увидела маленький мячик и корзиночку полную белых грибов. Грибки были один к одному. Женщина посмотрела в сторону леса и увидела за ореховым кустом маленькую фею с аккуратно причёсанной маленькой головкой. Она ласково улыбнулась женщине, помахала маленькой ручкой и растаяла в воздухе - как-будто её и не было.

7.04.2003г.

ОДИН ШАГ В ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР

В далёком детстве, прочитав роман Марка Твена «Принц и Нищий» и испытав после прочтения этого произведения сильное потрясение, я просто-напросто стала грезить героями этого чудного повествования и их эпохой, в которую автор поместил действующие лица, наяву.

В тот период я жила с родителями и сестричкой в посёлке Трегуляй. Там находилась воинская часть, в которой служил мой отец. Место, где мы проживали, считалось в народе святым. До революции на его территории находились два монастыря, на разрушенных останках которых располагалась воинская часть. С названием местечка местные жители связывали страшную легенду, которую знал каждый обитатель военного посёлка, да и всех окрестных поселений.

Эти события происходили очень давно. Три монаха сделали из своих кельей подкоп к кельям трёх монахинь. Каждую ночь монахи приходили в гости к своим подругам, благодаря связывающему монастыри тайному подземному ходу.

Однажды настоятельница монастыря застала в кельях своих монахинь лиц мужского пола, как в последствии выяснилось монахов из соседнего мужского монастыря. И, как гласит легенда, в наказание за грех прелюбодейства трёх провинившихся монахов живыми закопали рядом с кладбищенской оградой. На могилу положили огромную плиту и посадили три сосны. Действительно на территории воинской части до наших дней существовало уже не действующее в настоящее время старинное кладбище с огромными, очень дорогими памятниками из мрамора и гранита, которые поблёскивали своими полированными поверхностями на ярком солнце, пробивавшемся через плотную листву старых могучих лип, аллеи которых пересекали своими правильными рядами кладбищенскую территорию.

А недалеко от сохранившейся до наших дней церкви, которую в воинской части использовали как гараж, возвышалась огромная плита, вокруг которой располагались огромная сосна и два пнища, невероятных размеров, оставшихся от спиленных сосен. По моим наблюдениям только толстый дуб, находившийся близ святого колодца,

превосходил эту сосну в размерах. Легенда, конечно, не имела под собой никакой почвы, так как русская православная церковь дала согласие только на смертную казнь Нестора, представителя старообрядческого движения России. И то это разрешение выдали из-за чрезвычайных обстоятельств, так как он призывал к добровольному самосожжению своих единоверцев вместе с женщинами, стариками и детьми в деревянных домах. Православная церковь, кроме того, считает самоубийство большим грехом. И я, думаю на основании этого факта, что легенда исказила причину смерти трёх монахов. Возможно, от ужаса перед наказанием за смертные грехи, совершённые в святых местах, да и от стыда перед братьями из-за содеянного монахи покончили собой. И их по этой причине похоронили за кладбищенской оградой, сделав всё это тайно, что и породило в окрестностях Трегуляя такие жуткие слухи, на основании которых и появилась эта дикая и неправдоподобная по содержанию легенда. Но это только были мои личные догадки. Но я очень много думала об этих шестерых личностях, поступки которых породили такую ужасную легенду в народе. Сама я в детстве в основном думала о той версии легенды, которую привела выше. В те времена дети развивались слишком поздно. Мои личные познания об общении людей разных полов было довольно примитивным. И поэтому я придавалась немыслимым фантазиям о причинах, толкнувших монахов на такой каторжный труд, как подкоп. Расстояние между зданиями женского и мужского монастыря, на мой взгляд, внушительное, и, конечно, труд, затраченный на выполнение этого подземного перехода, - титанический. Этим размышлениям я придавалась в морозные ночи на сундуке, стоявшем вплотную к огромной печке, обогревавшей весь дом, а весной, летом и осенью на мостиках, к которым прикованы цепями замки трёх лодок, принадлежащих воинской части.

Конечно, эти невероятные фантазии в человеческих мозгах возбуждали и окружавшие Трегуляй болота. Болотные люди особые. В 1950 году на полуострове Ютландия был при торфяных разработках найден человек, который пролежал в болотах более двух тысяч лет. Он не подвергся гниению. Только почернел. Наверное, в водах болота очень мало бактерий. Не зря же все колдуньи обитали на болотах, и обладали невероятной силой.

К мостикам можно подойти в сухое время по тропинке, ведущей через болота к реке Цне, или в период дождей и слякоти по склону, испещренному многочисленными тропочками от склада, гаражей и бани.

Я любила туда бегать по тропе от святого колодца. Эта дорога была очень короткой и живописной. Тропу плотной стеной обступала болотная осока и камыши, под ногами хлюпала ледяная вода, прикрытая мягкой, ярко-зелёной, шелковистой травой.

Мостики, на которых в ясную погоду располагались жёны офицеров, чтобы полоскать прокипячённое на летних кухнях в бачках бельё, не очень манили к себе.

Но в сумрачные, тёплые, дождливые дни, они меня просто манили. Я надевала на себя плащ-накидку, набрасывала на голову капюшон и долго смотрела на лилии и кувшинки, которые плотно гнездились вдоль лесистого берега Цны. И хотя капюшон и плащ-накидка были пошиты из ткани с рисунком в жёлто-серую клетку, я почему-то именно в таких плащах-накидках представляла монахинь и монахов. Только их одежды были чёрного цвета. Они сидели в трёх лодках парами и о чём только они не беседовали, и какие только клятвы в любви они давали друг другу. Монахи и монахини сидели обычно друг против друга, держась за руки. Мне никогда не представлялись в моём воображении ни жуткие похороны, ни каторжная работа во время подкопа, ни их тесные кельи, в которых происходили их встречи. Почему-то и зимой на сундуке подле тёплой печки, и в другие времена года в покачивающейся на волнах лодке я представляла образы монахов только в лирических, милых образах, несмотря на тёмные одежды.

После прочтения книги «Принц и Нищий» я забыла о монахах навсегда. Но самое удивительное, сидя задумчиво в своих заветных местах, я не просто представляла Принца и Нищего во дворце или трущобах, теперь я сама вместе с ними присутствовала там. Я не смотрела на события со стороны, как, например, в кинозале на экране, Я САМА БЫЛА ТАМ! О БОЖЕ! ЧЕГО Я ТОЛЬКО ТАМ НЕ ВИДЕЛА!!!

После просмотра фильма «Собор Парижской Богоматери» я стала жить на улицах Парижа. Я просто гуляла вместе с Эсмеральдой по его Блошиному рынку, Гарвардской площади или петляла по его узким улочкам и крохотным площадям, или летала вместе с птицами над древним грязным и сумрачным городом. И при моём удивительном погружении в Мой фантастический Париж меня часто постигало страшное разочарование.

Герои романа не были похожи на красивых звёзд французского экрана. У них был какой-то засаленный вид. Одежда не простирана, обувь, если таковая имелась на ногах, стоптана, разбита и ободрана. Украшения выглядели хуже современных стеклянных.

Да и сама Эсмеральда выглядела худой неопрятной девочкой, правда, с очень свежим дыханием и матовой кожей. Её блестящие белые зубки и алый ротик делали Эсмеральду похожей на куклу в нелепой одежде.

А нищие, нищие Парижа представляли какое-то ужасное зрелище. Их лица были чёрными и потными, как у кочегаров пригородных поездов, одеты все они были в просаленные лохмотья.

Но этот загадочный мир манил и привлекал меня в большей степени, чем французский фильм.

Потом я стала грезить «Алыми парусами», «Пятнадцатилетним капитаном», индийским «Бродягой», «Тарзаном».

Я так легко погружалась в этот вымышленный мир! Для этого мне нужно было сделать один мысленный шаг.

Больше всего мне нравилось вместе с Ассоль ждать Принца, приплывающего к нам на паруснике с алыми парусами. Вокруг нас стояли торговки, молодые морячки, не очень опрятные старушки, простоватые девушки, не верившие в чудо, но это чудо каждый раз происходило. Парусник с алыми парусами появлялся в голубой дымке моря. На капитанском мостике стоял Грей. Капитан всегда выглядел не отразимо. И я каждый раз завидовала Ассоль и представившейся возможности поплавать на такой лёгкой, несущейся по волнам каравелле. Самое сильное впечатление на меня производила ткань на парусах корабля – алый очень тонкий и очень плотный шёлк. Всякий раз я прикасалась к нему щекой. Прохлада и свежесть наполняли всё моё тело.

В пятом классе я стала изучать историю Древнего Мира. В этот древний и непостижимый моим детским мозгом мир мне помогали проникнуть в огромные фолианты томов «Всемирной истории». Древний Египет, Месопотания, Древняя Греция и Древний Рим потрясали меня необычным величием и грандиозностью сооружений. Древний Египет мне стал постоянно сниться во сне. И когда сон по утрам прерывался, на душе у меня становилось так тоскливо и пусто.

Но перед самым Новым 1961 годом мы уехали из Трегуляя. В связи с массовым сокращением офицеров из рядов Советской Армии наша воинская часть расформировалась. Наша семья покидала воинскую часть одной из последних.

Нас провожало такое количество людей, которое я видела в последствии только на демонстрациях. К дому пришли все жители старого лесхозовского посёлка, обслуживающий гражданский персонал, жители Кордона.

Когда мы в сопровождении длинной постоянно что-то говорящей колонны пришли к железнодорожной насыпи, где останавливался пригородный поезд, который постоянно курсировал между Тамбовом и Котовском, к провожавшим нас от дома прибавились работники лесхоза и торфушки.

Все эти люди расположились на огромном холме, вокруг зданий нового лесничества.

Наша семья стояла окружённая плотным кольцом людей, и все смотрели на нас. Наша семья выезжала одной из последних. Но почему-то никто и некогда не приходил никого из отъезжающих провожать из военного городка всем миром.

Всех обычно провожала небольшая кучка людей, которые представляли собой соседей или друзей уезжающих, среди которых обязательно присутствовали папа, мама и я с сестрёнкой. Семью Извариных, вообще, провожали только мы вчетвером, так как все офицеры уже почти разъехались (из офицеров оставались только майор Изварин и папа, да кто-то из младшего офицерского состава, ожидавший перевода в другое военное подразделение), а гражданское население, возможно, и не догадывалось о существовании майора Изварина.

Когда поезд подошёл к остановке, и паровоз стал тормозить, спуская пар, в рядах нашей семьи появилось даже смятение. Мы напугались, что не сможем пробиться к поезду. Люди сначала поставили в тамбур наши чемоданы, потом протолкнули нас с сестричкой к навесной лестнице вагона, на которую мы мгновенно вспорхнули. Мама же с папой еле-еле пробились к железной лестнице вагона и с большим трудом вскарабкались по ступенькам. Люди хватали их за руки, что-то им говорили. Паровоз подал привычный гудок, и поезд тронулся. Люди стали на ходу прыгать на ступеньки, карабкаться, влезать в тамбур и, толпясь в дверях, пробиваться в вагоны.

Я с сестрой уже зашла в вагон и смотрела через чистое стекло на толпу, которая бежала вдоль насыпи и что-то кричала. Среди них я увидела ребят, с которыми провела всю сознательную жизнь.

Они тоже бежали за поездом, что-то кричали и в глазах у ребят и у меня стояли слёзы. Через несколько мгновений они побежали по моим щекам жгучими струйками. Я в одно мгновение поняла, что мне нигде и никогда не будет так хорошо, как здесь, в Трегуляе. До меня дошло жуткое ощущение, что у меня никогда не будет в жизни сундука возле тёплой печки и трёх прикованных к мосткам лодок, под свисающими ветками серебристых ив, а, главное, чудных ведений и погружений в таинственный и неведомый мир.

Я, к сожалению, тогда недопонимала, что такие многолюдные проводы связаны с тем, что мои родители были очень хорошие люди, и что они сделали очень много добра жителям окрестных поселений Трегуляя. И только сейчас я поняла, что была единственной дочкой офицера, которой разрешали играть с детьми простых тружеников: детьми торфушек, детьми лесхозовских, торговых и кардоновских работников. За мгновение до меня дошло, что мои родители никогда не делили детей, и в нашем дворе всегда было негде яблоку упасть из-за большого количества детворы, что мама и папа все десять лет жалели безотцовщину всех окрестных поселений, и двери нашего дома всегда были открыты и для всех ребят.

Я посмотрела на маму, она тоже плакала. От слёз и глубокого горя её лицо было прекрасным. Сестричка жалась к папе, выражение его лица было очень суровым, мужественным и одновременно очень горьким.

На папе была военная шинель, которая делала его высокую фигуру очень стройной и подтянутой.

Паровоз издал опять шипящие звуки, и поезд стал медленно останавливаться на станции, с которой я шесть раз в неделю отправлялась в 26-ю тамбовскую среднюю школу, в которой меня, по-моему, знали все.

Имея огромную свободу, до половины третьего дня, все трегуляевские ученики болтались по городу, то есть в окрестностях 26-й школы. Я мгновенно вспомнила все закоулки, скамейки, старые лестницы, где я вместе с болтающимися учениками нашей школы погружалась в мир удивительных фантазий, которые буквально роились в моей голове, как пчёлы и осы.

Я с усилием подняла голову, чтобы в последний раз из окна посмотреть на далёкий силуэт милой сердцу школы.

За чистым стеклом я увидела огромную толпу.

Это были ребята и учителя школы, которую я покидала. Я побежала к тамбуру, дверь была открыта. Я шагнула с лестницы в толпу, и мальчики-старшеклассники стали качать меня на руках, целовать, дёргать мои косички.

В конце декабря 1960 года уже наступили каникулы, ранний вечер напустил мягкий сумрак на железнодорожный узел.

Меня поставили на прежнее место. С верхней ступеньки лестницы я окинула взглядом огромную толпу. Пришло, наверное, полшколы. Я вытаращила огромные глаза и стала всматриваться в лица, чтобы запомнить их все на всю жизнь. Я до конца разумом осознавала - какие прекрасные ребята и учителя стояли передо мной и

смотрели на меня. Объявили посадку, поезд тронулся, я медленно проезжала вдоль толпы, в которой каждое лицо мне было родным. Я отлично понимала, что с ними остаётся моё волшебное, безоблачное детство, полное игр, счастья, любви и познания тайного и явного, природы с её необычным величием. Впереди подростковый период, который, как утверждал граф Лев Толстой, несёт в жизнь человека одни сложности и трагедии.

В Тамбов нас приехало провожать много народу. Но на перроне в результате огромного скопления людей никакого общения не получилось. Все что-то говорили, за что-то благодарили, желали и просили писать письма. Пригородный поезд отправился в обратном направлении на Котовск. Трегуляевские провожающие уехали на нём. На перроне остались только мама, папа, я с сестричкой, семьи бывших начальников воинской части Соловьёвых и Головастиковых, которые уже получили в Тамбове огромные трёхкомнатные квартиры, за заслуги перед отечеством, а также семья Кузнецовых – наши самые близкие друзья. Виктор Андреевич и Нина Кузминична Кузнецовы очень просили моих родителей остаться в Тамбове. Они уговаривали нас очень долго и упорно. Они согласны были предоставить нам свою квартиру бесплатно на несколько лет бесплатно, пока мы по существующему положению в стране о демобилизованных из армии офицеров не получим жильё. Но папа был неумолим. Нас на таких же условиях приглашали в Воронеж семья Кричевских. Анатолий Кричевский – папин друг, Герой Советского Союза, прошёл с папой всю войну и долгое время служил с ним в мирное время. Они вместе собирались поступать в академию. Но при поступлении в академию у папы обнаружен был туберкулёз, что поставило под угрозу папино пребывание в армии, вообще. За заслуги в годы войны папу оставили в армии, отправили дослуживать на военный полигон. Кричевский закончил академию, сделал головокружительную военную карьеру, но, несмотря на это, считал папу своим самым близким другом. Но папа отклонил предложение и самого близкого друга с военной поры. Мы ехали в никуда. Мама очень нервничала, в глазах у неё стояли слёзы. Поэтому прощание было очень томительным и горьким. Порой мне казалось, что всё хорошее в моей жизни закончилось. Тамбовские друзья не расходились до отправления нашего поезда в Саратов, где у нас должна быть пересадка на Ульяновск, место нашего переезда.

Но в Ульяновске в отроческий период меня не ожидали особые сложности. Один год я с родителями и сестрой прожила на улице Глинки, среди садов и полисадников. Мы жили в самом конце улицы, почти рядом с Мостовой, которая манила моё воображение красотой и загадочностью. И хотя о Мостовой в округе ходила дурная слава, мне казалось, что именно там живут феи, волшебники, ну и колдуны с колдуньями тоже. Сколько сказочных видений об этом таинственной местности промелькнуло меж ветвями вишен Подьячевского сада, когда я сидела на крыльце их дома. Родители целый год снимали квартиру у коренных жителей Ульяновска, которые знали о Симбирске всё! Зоя Степановна Подьячева закончила до революции гимназию. Недалеко от её дома на улице Пархоменко жила двоюродная тётка Зои Степановны Подьячевой. Ей было 86 лет. Она часто приходила к нашим хозяевам в гости и рассказывала мне такие истории!!! Её старший родной брат учился в одном классе с Владимиром Ильичом Лениным. И то, что она рассказывала мне о Ленине, вызывало такой восторг! Оказывается, Ленин был не только отличник, но и отменный хулиган, который верховодил мальчишками всей округи. Старший брат старушки в буквальном смысле этого слово смотрел своему однокласснику в рот. Его авторитет для него был выше авторитета родителей и учителей. За что ему доставалось часто и в гимназии, и дома. Информации было столько, что нахлынувшая на меня информация быстро заслонила все былые фантазии. Ушедшее в прошлое, для меня стало важнее настоящее. Я, не сводя глаз со старушки, слушала о балах в гимназии и дворянском собрании. Меня очень удивляло бытовавшее в Симбирске мнение, что Мария Александровна была очень высокомерной женщиной. Странным мне казался аргумент, по которому братья Ульяновы: Саша и Володя, - имели огромный авторитет у местных мальчишек. Оказывается, только они умели на доске спускаться с волжской кручи около филармонии, все остальные спускались на очень коротких лыжах. Ах, чего она только мне не рассказывала! Как хорошо было при белочехах, как они прятались в подвалах, когда красноармейцы Гая вошли в город. Как прятали вещи и продукты от конфискации. Эти рассказы мне порой казались сплошным бредом, но я слушала и слушала её, ловя каждое слово. Так как на Тамбовщине тоже ходили слухи об антоновщине. О страшном подавлении бунта Котовским, именем которого был назван город. Рассказывали о том, что Тухачевский выкуривал из тамбовских лесов кулаков газом. Но меня, почему, никогда не интересовали необоснованные слухи. Бабушка же рассказывала очень интересно. И я почему-то верила её рассказам. Особенно старушке было тяжело в Великую Отечественную войну. Голод был страшный. Я никогда особенно не задумывалась о том, как жилось людям во время войны в глубоком тыле. Кроме того, меня очень захватила школьная жизнь. Ровно год я училась в 6«Е» классе 45-й средней школы города Ульяновска. В классе учились очень простые доброжелательные ребятишки, которые были очень похожи на тех, кто учился со мной в 26-й тамбовской школе. Наша классная руководительница Ирина Петровна преподавала русский язык и литературу. В свободное от учёбы время мы все посещали танцы и литературный кружок. Листки календаря летели как листья осенью, стремительно и красиво.

У Ирины Петровны родная сестра работала в Ульяновском областном краеведческом музее, из которого мы практически не вылазили. Нас там все сотрудники знали в лицо. Кроме того, на улице Дмитрия Ульянова располагалась таинственная необычная библиотека, которая тянула к себе как магнит. Отрываться от реальности и уходить от неё в фантастический мир, просто не было времени.

31-го декабря 1961 года папа получил для семьи квартиру за Свиягой около автозавода и старого аэродрома. Пока я училась в 33-й школе и дружила с ребятами нашего двора, жизнь повернулась ко мне своей самой лучшей стороной. Об этой счастливой поре можно написать увлекательный детский роман, который ребята будут читать ночами. Прекрасная школа, турлагерь «Салют», прекрасный школьный двор с катком и всевозможными

спортивными площадками, а около дома также прекрасный каток, теннисный столик, отличные сверстники, музыка, танцы, волейбол, бадминтон и огромное поле аэропорта, что ещё нужно подростку для счастья?

Когда успевала жить – не знаю!? Как жила просто не помню! Телевизор никогда не смотрела.

1963 год. Поступаю в УАМТ. Группа отличная!!! Ребята такие хорошие, что лучше таких и не придумаешь. А в свободное время один баскетбол! И какой баскетбол!!!

Но вот на третьем курсе я отстала из-за болезни от своей группы при отправлении её в колхоз и приехала в Тетюшское с опозданием. В квартирах, где расположились наши ребята, негде было яблоку упасть.

Меня поселили на окраине села к старой бабушке, которая оказалась доброй колдуньей. Все вечера, тёмные и холодные, я проводила в таинственном мире гаданий. Во сколько тайн посвятила меня древняя старушка страшно рассказывать. Она передавала мне своё искусство с охотой и доброжелательно, так, что порой казалось, что во всём этом есть что-то нечистое. Вечерами я гуляла около тополей над оврагами, где располагалась наша столовая. Я опять стала попадать в таинственный мир чуда. Одна из моих подружек в колхозе заболела, другая почему-то стала настраивать ребят против меня.

Но я не боялась некоторого отчуждения однокурсников. В этом новом необычным мире стало жить захватывающе интересно. И я твёрдо знала, что теперь, общаясь, с этой вечной загадкой и тайной, я буду всегда интересна людям.

Так как я никогда не буду погружена ни в дрязги, ни в сплетни. Появилось что-то плохое, грязное – сделай один шаг, и ты в фантастическом мире грёз и надежд.

1965 г.



СЕМЬ СКАЗОВ

МИЛЛЕНИУМА



КУРСАНТКА

Курсантка. Так звали гору, которая обрывалась резко перед посадками.

Курсантка всегда манила меня своей таинственностью и зимой, и весной, и летом, и осенью. Я о ней думала и днём, и ночью. Наверное, её загадочность усиливалась от того, что эта гора была единственным местом, куда мне родители никогда не разрешали ходить одной.

Зимой до Курсантки можно было добраться только по плотной лыжней, которая была проложена курсантами Тамбовского пехотного военного училища. Они часто совершали туда лыжный пробег или марш-бросок с военной амуницией.

Военное училище находилось в километрах пяти от Трегуляя - места, где находилась папина воинская часть.

Курсанты на лыжах выезжали из училища, мчались сплошной толпой через поля и заливные луга до реки Цны, пересекали её, огибая незамерзающие полыньи, потом проезжали заросшие ольхой и калиной, не проходимые летом, но очень красивые зимой от ярко алых ягод болота и через посадки молодых дубков проскакивали к широкой просеке, отделявшей посадки высоких и стройных сосенок от густого почти непроходимого, дремучего леса, буквально испещрённого звонкими родниковыми ручьями, в углублениях и заводях которых мы руками ловили тонких, гибких, чёрных угрей.

Папа в это воскресенье был на полигоне. Дядя Шаги, живший у нас и строивший сруб нашим соседям Машкиным, ушёл из дома махать топором спозаранок. Моя младшая сестричка кашляла. И мама не пустила её со мной играть во дворе. Я запрягла Волчка в санки и стала его погонять лыжной палкой. Волчок устал от моих издевательств над ним и стал рычать и огрызаться на меня. Решив, что игра начинает принимать опасный для меня поворот во взаимоотношениях с собакой, я распрягла её и отпустила. Счастливый Волчок радостно, визжа и высоко подпрыгивая, бегал по двору вокруг меня кругами, не приближаясь тем не менее ко мне на близкое расстояние. Мне стало скучно играть одной. Я надела лыжи и поехала в лес. Никто не попадался мне на пути. Дул сильный ветер, и стало пощипывать нос. Я прибавила ходу, и ноги сами принесли меня к загадочной и всегда манящей к себе горе Курсантке. Я поднялась на самую высокую точку горы и с ветерком съехала вниз. После удачных трёх спусков я решила спуститься с лыжной трассы с трамплином. Редкий мальчишка удачно спускался по этой трассе. Девчонок мальчишки, вообще, к этому спуску не подпускали, говоря нам: “Переломаете руки и ноги”.

И вот я осталась одна наедине с горой. Никто не мог запретить мне сейчас съехать по лыжне с трамплином. Трамплин был не высокий. Метра два, два с половиной – не больше.

Я решила спуститься не с самой вершины горы, а где-то с середины трассы.

Разгон получился не очень сильный, и я благополучно приземлилась, отлетев от трамплина на несколько метром. Лететь над землёй на лыжах оказалось не так уж страшно, как кажется это со стороны. После удачного завершения спуска, я решила проехать три четверти трассы для более сильного разгона. Верхняя часть трассы оказалась очень крутой, и мне не удалось её частично сократить. Я смогла взобраться только на вершину горы по другому пологому склону, с которого мы обычно съезжали. Оказавшись на самой верхней точке горы, я с опаской посмотрела вниз.

Может быть не стоит спускаться по столь опасной трассе при таком сильном ветре подумала я. И уже направила лыжи на более пологий склон, подняла палки, чтобы оттолкнуться, но вдруг передумала.

Мысль, что мне никогда больше не удастся оказаться на Курсантке в полном одиночестве, очень волновала меня. Я боялась упустить шанс...

Через секунду у меня было такое ощущение, что я умру, если не съеду с самой высокой точки горы и не взлечу с трамплина над снежной гладью. Я поставила аккуратно лыжи на опасную трассу, собралась с духом, оттолкнулась палками, низко присела, пригнув голову почти к ногам, и помчалась вниз высоко подняв палки и скрестив их за спиной.

Скорость развивалась колоссальная. Встречный поток воздуха выпрямлял моё туловище. Когда я подлетела к трамплину, моё тело приняло строго вертикальное положение, а руки были разведены в стороны. Палки я подняла высоко над головой.

Ещё не коснувшись края трамплина, я взмылась высоко вверх и, как мне показалось, целую вечность летела над землёй.

Когда я приземлилась, то от сильного удара сильно прикусила язык и на несколько секунд потеряла сознание.

Когда я очнулась, то никак не могла понять: “Где я?”

Вытащив голову из сугроба, я попыталась подняться и встать на лыжи. Но у меня ничего не получалось.

Со страхом я ощутила во рту вкус крови.

- Что же я разбила? - подумала я с ужасом.

Ощупав лицо ледяными красными пальцами, я не обнаружила явных травм на лице.

Посмотрев на руки, я не увидела следов крови.

Неужели я откусила себе язык, обомлела я от жуткой мысли...

С усилием я подняла голову над снежной поверхностью и сплюнула. На снегу я увидела ярко-красное пятно крови.

- Мамочка! - закричала я страшным голосом.

- Нет язык не откушен, а только надкушен, - обрадовалась я, услышав свой крик.

- Если бы я полностью откусила себе язык, он бы вывалился у меня изо рта. Я бы не смогла произнести ни слова... А я же только, что кричала: «Мамочка!», - продолжала рассуждать я.

Лёжа на животе я стала произносить сложные слова. И они все у меня получались. Но язык сильно щипало. Я засунула заледеневший палец в рот, и нащупала в языке сбоку дырку.

Очень перепугавшись из-за этого обстоятельства, я выдернула палец изо рта. Он был весь в крови. Горечь и обида обожгла мне сердце. Из-за этого глупого спуска на лыжах я лишилась хорошего языка на всю жизнь...

Слёзы брызнули у меня из глаз. Но, полежав на животе несколько минут, я поняла, что моё тело коченеет. Начав барахтаться в пушистом снегу, я поняла всю бесполезность этого занятия. Я с большим трудом повернулась сначала на бок, а затем уже на спину. Оказавшись на спине, я сначала подняла левую ногу, она оказалась не только без лыжи, но и без валенка. Потом я подняла правую ногу, она была в валенке, к которому был прикреплён маленький кусочек лыжи. То есть правая лыжа при падении обломилась и сзади, и спереди.

Я стала мысленно представлять свой разговор с родителями о причине такой поломки лыжи. И с ужасом подумала, что придётся рассказать всю правду...

Вообще, вырисовывался слабо один вариант вранья... Я встала над канавой, навалилась на лыжу всем своим весом, и она мгновенно хрустнула и сзади и спереди. Я только никак не могла вспомнить какую-нибудь канаву, над которой я бы смогла встать и сломать лыжу...

Я попыталась встать на четвереньки, но проваливалась в снег, очень рыхлый и глубокий.

В конце концов я решила отправиться на поиски своих вещей ползком, по-пластунски.

Сначала я нашла палку, потом передний обломок правой лыжни, потом я нашла левую лыжню с закреплённым на ней валенком. Не вытряхивая снега из валенка, я засунула туда ногу и теперь уже сумела встать на ноги. Одна нога со сломанной лыжнёй глубоко утонула в рыхлом снеге, вторая даже не зачерпывала снег. Я решила не искать варежки, потому что на улице стало темнеть. И вторую палку я тоже уже не решалась искать, так как в этих местах ночью иногда бегали волки. Правда, все жители посёлка говорили, что зима ещё только начинается, и волки не нападут на человека. Но я благоразумно решила поторопиться с возвращением домой.

Сколько времени без варежек с одной палкой, практически на одной лыжне я пробиралась до утоптанной лыжни сложно сказать... Мне казалось, что наступила глубокая ночь. Но и по плотно утрамбованной лыжне стало пробираться не легче. Нога с огрызком лыжни постоянно проваливалась под моим весом. Иногда валенок с огрызком, оставшимся от левой лыжни, задевал за плотные края образовавшейся при проваливании ноги ямки. Я с большим трудом доставала валенок застывшими руками, вытряхивала снег и с большим трудом засовывала туда ногу. Слёзы в два потока текли по замёрзшим щекам. Но всё моё закрытое тёплой одеждой тело вспотело.

Но внезапно начавшийся сильный ветер начал быстро остужать влажное тело в мокрой от пота одежде. И мне уже начал бить озноб. Я напугалась, что окоченею на лыжне, так как вряд ли кто-то догадается искать меня здесь.

Я плакала выла, стонала, но постоянно передвигалась и передвигалась вперёд, не позволяя себе даже на миг отдых. Передо мной постоянно стоял образ Дарьи из поэмы Некрасова “Мороз – Красный Нос”, замёрзшей в лесу. Мама постоянно читала нам с сестричкой эту страшную историю наизусть, занимаясь какой-либо работой по дому, чтобы хоть как-то отвлечь нас от постоянных проказ.

Единственно, что меня утешало в моём положении, что я не испытывала того блаженства из-за которого Дарья, прижавшись к дереву просто балдела. Я не

распухший надкусанный язык. Почти в полубредовом состоянии я доползла до дороги и упала на неё, перевалившись как мешок через высокий вал из снега, который образовался из-за постоянной расчистки дороги бульдозером.

Немного полежав на дороге, я поняла, что начинаю испытывать блаженство и лёгкость в теле. Я села посреди дороги и стала снимать с ног лыжи, но крепления заледенели и смёрзлись. Я поняла, что только напрасно трачу время и заковыляла к дому в полной темноте, с ужасом представляя на пороге дома мою перепуганную семью. Возможно, уже на поиски меня отправились в лес, и сейчас разыскивать мои следы на снегу солдаты?.. Расстояние было небольшое. Примерно с километр. Но мне показалось, что я передвигалась несколько часов. Когда я добралась до своей калитки, то не могла уже её открыть сама и стала звать на помощь. Из соседнего двора прибежала Наташа Зинченко.

- Ты чего так кричишь? - спросила она, удивлённо глядя на меня.

- Калитку не могу открыть, - со слезами на глазах простонала я.

Наташа быстро открыла калитку, с большим трудом протолкнула меня в неё и только спросила:

- Где лыжи-то сломала?

- На Курсантке, - рыдая, ответила я, уже не собираясь ни от кого ничего скрывать.

- А как же это получилось, - сочувственно спросила она у меня.

- С трамплина съехала, - махнув рукой, промямлила я и заковыляла к крыльцу.

Прямо в лыжах забравшись на крыльцо, я что есть силы стала барабанить в дверь коридора. Но никто её не открывал. Обычно эту дверь не запирали до глубокой ночи. Но, видимо, из-за сильного ветра её закрыли на засов. Я сползла с крыльца, вытащила ноги из валенок, залезла на завалинку и подтянулась к оконному стеклу. Краем глаза через щёлку в занавесках я разглядела смеющее лицо мамы.

- Как можно смеяться, когда твоя дочь замерзает и, наверное, скоро умрёт? - только и подумала я.

Я взяла лыжную палку в руки и стала её бить по стеклу.

- Только бы не разбить! - думала я в начале.

- Только бы мама услышала, - потом я стала молить Бога.

Волчок, видя моё отчаяние, стал громко лаять. А я стала громко кричать:

- Мама! Папа! Галочка! Дядя Шаги!

Но всё было бесполезно!

Я опять влезла на завалинку и стала кулаком, что есть сил стучать по раме.

Наконец, белая тонкая занавеска отодвинулась и в окошко выглянуло круглое весёлое лицо дядя Шаги. Он ничего не видел в темноте и через двойные рамы не слышал моего вопля.

Наконец, кто-то открыл входную дверь в сенях и вышел на крыльцо. Это была мама. Я юркнула быстро в дверь сеней. Открыть входную дверь в кухню у меня не было сил.

Мама открыла дверь, и я как смежный ком ввалилась в кухню, плача навзрыд.

Никто не заметил, что на ногах нет валенок, на руках - варежек.

Плача, я кое-как сняла верхнюю одежду, бросила её на сундук в детской, чтобы она высохла и согрелась на печи. И стала плакать навзрыд:

- Кто закрыл входную дверь в сени?

Мама тоже вдруг спросила:

- Кто закрыл на засов дверь в сени, когда ребёнок на улице?

- Я! А что? - смеясь, признался дядя Шаги, - в следующий раз не будет так долго гулять в темноте.

Я поняла, что, вообще, чудом осталась жива. Никто и не подозревал, что всё это время я была в лесу. Все думали, что я просто допоздна гуляла с подружками во дворе.

С ужасом я поняла, что в десять лет так трагично могла окончиться моя жизнь. Вернее в одиннадцать. Через месяц у меня День рождения. И я могла не дожить до него. Никто и не собирался даже всё это время искать меня где-то в лесу. Домашние просто думали, что я играю где-то рядом с подружками.

Я плача забилась в угол. Теперь я плакала не от страха, а от боли. В тепле стали отходить мои закоченевшие руки и ноги. Я думала, что у меня разорвётся сердце, так как я не перенесу эту страшную боль. Мама заглянула в мою комнатку и позвала меня ужинать. На ужин были пельмени. Повреждённый при падении с трамплина язык, сильно ныл от боли. Я попросила маму налить мне в тарелку по больше бульона.

Но горячий бульон не согревал меня изнутри. Он только обжигал повреждённый при падении язык. Выцедив ложкой в тарелке весь бульон, я попросила маму налить мне ещё побольше.

Мама удивлённо подняла глаза. Я обычно отказывалась от бульона, а просто ехала пельмени со сметаной. Но она ничего не сказала и наполнила тарелку до краёв, два раза зачерпнув половником в кастрюле наваристый густой бульон.

Поужинав, я пошла делать уроки. Не гнущимися пальцами написала в тетрадках письменное задание. Устные задание по чтению и письму я делать вообще не стала.

«Только бы не выпал снег ночью», - с ужасом думала я.

Когда вечером члены моей семьи сели на стулья, чтобы слушать по радио спектакль у микрофона “Трубка”, я потихоньку выскользнула на крыльцо и, пошарив рукой в темноте по стене, обнаружила целую лыжу и то, что осталось от изломанной. Сначала я занесла в свою комнату кусок от правой лыжи, к которому была прикреплён валенок и спрятала его между диваном и стеной.

Оставшиеся два кусочка от правой лыжи я поставила около двустволки, которую папа отнял у браконьера на полигоне. Браконьер уже второй месяц не решался прийти за ружьём, несмотря на то, что папа сказал его дружкам, что он знает даже его фамилию и, если бы хотел на него пожаловаться, то давно бы сообщил об этом случае в военное лесничество. Папа только попросил их передать ему его слова: “Пусть придёт и посмотрит мне в глаза”. Этого, видимо, браконьер и не мог сделать, так как очень подвёл папу. Он очень долго жаловался папе на свою тяжёлую жизнь. И папа, скрипя сердце, разрешил ему прийти и скосить траву на открытом месте вокруг своего блиндажа, дав солдатам распоряжение пропустить его на покос, а осенью, когда выпадет снег позволил вывезти сено на подворье. Браконьер воспользовался папиной доверчивостью и, когда вывозил сено, заодно стал охотиться на военном полигоне.

Услышав одиночные выстрелы, папа очень напугался и бросил в то место, где они раздавались. Папа выследил мужчину в кустах и приказал ему выходить и сдать оружие. Но браконьер напугался, бросил из кустов оружие и пустился на утёк. Папа кричал ему вслед не беги, подорвёшься, меня ведь из-за тебя посадят за решётку. Но всё обошлось: он выскочил за территорию полигона благополучно, но ни за ружьём, ни за сеном так и не явился. Папа поставил ружьё в сенях в угол и сказал маме, если придёт мужик за ружьём отдай его ему. Мама так боялась этого ружья, что уже второй месяц не мыла полы в радиусе двух метров вокруг него полы. И практически никогда не заходила в кладовку, дверь в которую открывалась рядом с ружьём. Вообще, дверь в ту часть сеней была заперта на замок, чтобы соседские мальчишки не обнаружили случайно охотничье ружье и не набедокурили с ним.

С тех пор, как появилось ружьё в сенях, запертую часть сеней я стала использовать как тайник. Так как папе заходить туда было некогда, мама просто-напросто боялась.

Ключ от кладовки висел на стене кухни на гвоздике. Так что им воспользоваться для меня не было затруднительно.

Я положила обломки от правой лыжи в кладовку и пошла, бесшумно ступая по заледенелым половицам за целой лыжей с закреплённым на ней валенком. Когда я увидела Волчка, дрожащего всем телом на пороге крыльца, то решила потихоньку ото всех снять его ошейник с цепи и пустить в сени, когда окончательно завершу сокрытие следов содеянного. Я попросила Волчка потерпеть ещё немного и скрылась с лыжнёй за дверью.

Поставив целую лыжу в простенок между печью и умывальником, я пошла вызволять правый валенок из обледенелого крепления.

Лёд на креплениях растаял, валенок впитал в себя всю воду растаявшего льда и стал мокрым и мягким. Я быстро его вызволила из набухших от влаги ремней и поставила сушиться на печку, припрятав обломок правой лыжи на прежнее место.

Теперь уже на кухне, совершенно непринуждённо и ни от кого не таясь, я стала вызволять из пут крепления левый валенок. Достав второй валенок из разбухших ремней, я поставила его на печь рядом с первым и спокойно вынесла целую лыжу в сени, а затем и припрятанный обломок. Закрыв кладовку в сенях на ключ, я прошла в дом, чтобы повесить ключ на место, на цыпочках добежала до крючка, повесила на него ключ и со спокойной совестью прошла мимо двери в зал.

Из радиоприёмника неслись цыганские песни, сопровождавшиеся гомоном людей, находящихся в ночном таборе, так что никто не заметил, как я несколько раз за вечер выходила на мороз.

В сильные морозы печь в доме топили очень жарко. Стёкла разукрасились причудливым таинственным белым орнаментом от соприкосновения тёплого воздуха с холодным стеклом. Тихий Волчок не лаял, а только скрёбся заледенелой лапой в стекло, встав на задние лапы. Увидев меня в проёме двери, выходящей на крыльцо, он спрыгнул с завалинки, завилял хвостом и, радостно подвывая, подбежал ко мне. Я отстегнула ошейник Волчка от цепи, впустила его в сени, где он растянулся во весь рост на домотканном половике.

Когда я вошла в дом, папа был на кухне.

- Волчка впустила в сени? - спросил он. И тут же пояснил:

- Нельзя, доченька, собаку в сильные морозы впускать в тепло. Она разогреется, разнежится. а потом выгонишь на двор, она воздуха морозного нахватается и получит воспаление лёгких. Волчок старенький уже. Он сейчас прислонится к утеплённой двери и будет доволен. Дворовых собак в доме не держат. Даже породистых охотничьих держали изолированно от жилых помещений в овчарнях. Кошка для дома от нечисти. А собака для двора, так как в ней что-то от лукавого. Овцу, телёнка, козлёнка, кур и гусей в дом запускают в свирепые морозы, а дворовую собаку в дом не впускают никогда. Сатанинское отродье от самки шакала рождается по легенде.

Я терпеливо, но без особого интереса выслушала папины рассуждения и нырнула в свою комнату.

Утром я встала рано. Мы с сестричкой одними из первых подошли к крытой машине, которая возила школьников в морозы в далёкую лесную школу. Вместо варежек я на руки надела шерстяные носки и, чтобы ребята не заметили этого села в тёмный уголок крытой машины, где был полный мрак.

Из школы я тоже выбежала самая первая. Галочка, не спеша, пошла домой с родственницей Сафоновых, которая встречала их дочь Лару каждый день из школы. Придя домой, я бросила портфель в сенях, хватила сестрины лыжи и одну свою палку и побежала к дороги.

Добежав до центральной дороги, я перелезла через высокий бугор и попала на просеку, по которой проходила утоптанная курсантами лыжня, ведущая лыжников к Курсантке.

Я еле-еле втиснула свои огромные валенки в миниатюрные крепления сестрёнкиных лыж и, осторожно передвигаясь по изрытой и испорченной мной лыжне, направилась в сторону горы. Осторожно передвигая ноги, чтобы не порвать крепления на чужих лыжах, я с ужасом созерцала следы своего возвращения домой после постигшей меня катастрофы. Добравшись до Курсантки я стала осторожно добираться до места своего падения. Я

очень тщательно осмотрела территорию, где кувыркалась продолжительное время после своего неудачного падения с трамплина, но варежки не нашла.

Затем я отправилась на поиски палки. Долгие поиски дорогой лыжной палки для меня также оказались также безуспешными. Очень расстроенная из-за пустой траты времени я решила возвращаться домой с пустыми руками.

Погода была прекрасная. Ударил лёгкий морозец. Полное отсутствие какого-либо движения воздуха делало тишину сказочной. Но эта волшебная атмосфера, царившая в лесу, совершенно не соответствовала состоянию моей души и даже тела, в котором чувствовалась какая-то разбитость и усталость...

Я посмотрела в чистое, сияющее голубое небо, на жёлтый круг солнца, полыхающего и чуть дрожавшего в морозной выси, и захотелось упасть на утоптанный снег и замереть на нём и смотреть, смотреть, смотреть в голубое поднебесье, пока не заснёшь на отполированной лыжами поверхности снега.

Сначала мне было жутко от охватившего меня желания распластаться на холодном снежном покрове, но какая-то необъяснимая тоска об утраченных иллюзиях моего спортивного мастерства так терзала душу, что я не устояла перед искушением.

Аккуратно сняв сестрёнкины лыжи с валенок и поставив их вертикально в сугроб, я распахнув руки в разные стороны упала на утрамбованный снег. Я лежа и долго бесцельно смотрела в голубое холодное небо, и в груди у меня что-то замирало от нахлынувшей на меня внезапно тревоги. Наверное, сердце...

Потом мне надоело смотреть в морозную голубизну небес. Я закрыла глаза. И тревога внутри меня как-то сразу исчезла. Тихая и нежная безмятежность обволокла всё моё замерзающее тело. И неописуемые покой и блаженство поселились в каждой клеточке моего застывающего организма. Умереть бы сейчас от неописуемого восторга. И не надо никому объяснять будет куда делись варежки, где была сломана лыжа, как была потеряна дорогая лыжная палка. Я представила, что меня уже больше нет, и папа с мамой плачут от страшной и невосполнимой потери и жалеют меня. Тут мне вдруг самой себя стало очень жалко. Как это меня больше никогда не будет больше? Это же ужасно! Папа с мамой не перенесут моей смерти и тоже умрут. И все люди забудут о нас. А моя сестричка никому не нужная будет жить в горьком одиночестве. Но самое главное, я никогда не узнаю: “Что будет завтра, послезавтра. Да я, вообще, больше никогда и ничего не узнаю. Этого нельзя допускать! Нужно срочно вставать, ехать к маме и всё ей рассказать!”

Я тут же широко распахнула погрузившиеся в сладкую дрёму вежды и уставилась на варежки, которые были аккуратно подвешены кем-то на блестящем суку осины. Вскочив как Ванька-Встанька на плотной снежной площадке утрамбованного дерева я стала подыскивать какую-нибудь палку, чтобы снять с сучка варежки.

И тут я заметила приставленную к стволу осины свою потерянную вчера лыжную палку.

От радости я даже завизжала, быстро нашла огромную сухую ветку и мгновенно сбила с сучка свои нарядные, отделанные ярко-красной бахромой варежки.

Варежки мягко упали в пушистые снег, я не спеша добралась к ним, по колено утопая в рыхлом снегу. Притаённо-придышанно взяла их как величайшие ценности в руки и медленно с наслаждением натянула на замёрзшие красные руки.

В прекрасном настроении я кое-как нацепила на валенки сестрёнкины лыжи и заскользила по глубокой лыжне домой.

- Это ты что ли потеряла палку и варежки? - услышала я в спину вопрос.

- Я, - растерянно ответила я вдруг появившемуся за спиной Славке Шлыкову.

- Что это ты, Маша-Растеряша, всё порастеряла? - насмешливо спросил недолюбливавший меня всегда почему-то Славка.

- Я вчера съезжала с Курсантки через трамплин, упала, сломала лыжу и не сумела сразу найти вещи, - честно призналась я Славке.

- Зачем прыгала с трамплина? Шею хотелось сломать что ли? - небрежно спросил Славка.

- Я первый раз удачно съехала, уже во второй раз, когда я забралась на самую вершину Курсантки, меня постигла неудача, - стала оправдываться я.

- Ты, мелочь пузатая, съехала с курсантки через трамплин? - грубо засмеялся Славка, - Кыш отсюда!!!

- Да съехала! Спуск начала от кривой берёзки! - с вызовом ответила я насмешнику.

- Да ладно врать!.. - махнув на меня рукой, сказал Славка, вприпрыжку побежав в гору.

Не сказав в ответ ему ни слова, я тоже полезла в гору. Славка находился уже на вершине и приказывал мне отойти подальше от лыжни, чтобы я не пострадала от столкновения с ним в случае неудачного спуска.

Я торопливо затопала боковыми шагами в сторону, наблюдая за тем как Славка готовился к спуску. И тут до меня дошло почему все парни всегда удачно пролетают через трамплин. Они очень тщательно готовятся к спуску, принимая, на мой взгляд, немыслимую для моего воображения позу. И палки они не расставляют в разные стороны. А плотно прижимают их к коленям, предварительно тщательно прижав их одну к другой. Голову они опускают ниже колен, поднимая попу выше туловища.

- Вот и вся разгадка, - обрадованно я ойкнула, догадавшись о причине своего неудачного приземления.

В этот момент Славка пролетел мимо меня как стрела, выпущенная из тугого лука. Не разгибаясь пролетел над трамплином и с низко опущенной головой уверенно приземлился. Я весело побежала к вершине. Ремешки на сестрёнкиных лыжах растянулись, и валенки прочно были зажаты ими.

Пока я добирала до вершины горы, Славка ещё раз удачно спустился с горы, высоко взлетев над трамплином на глазах у подъехавших к этому времени лыжников. Когда он стал взбираться по склону для третьего спуска, я крикнула ему с верхушки горы:

- Пожалуйста, уйди немного в сторону.

- Надя! Не смей съезжать! Не смей! - закричал Славка перепуганным голосом.

Вдохновлённая фактом, что Славка помнит моё имя, я старательно приняла правильную позу. До боли в пальцах сжала лыжные палки перед собой и ринулась вниз, полная восторга и умиления. Я так любила себя в этот момент, так восхищалась собой. Славка знает как меня зовут. Он знает моё имя. Не смотря на безветренную погоду, порывы воздуха пытались выпрямить меня. Но я так низко опускала голову, что порой мне казалась, что сейчас я ткнусь в лыжи носом.

К трамплину я подлетела мгновенно. Словно резиновый мячик я отлетела от края трамплина и легко и свободно взвелась ввысь. Короткие лыжи сестрёнки было просто держать параллельными в воздухе, и мне казалось, что я целую вечность парила в полёте над снежной пеленой. Затем совершенно неожиданно для себя я мягко приземлилась и помчалась вдаль по блестящему почти мраморному белому покрывалу, отшлифованному лыжниками во время многочисленных приземлений после полёта с трамплина. Я ехала очень долго постепенно разгибая согнутую спину и поднимая согнутую почти до земли голову. Когда я остановилась, то почти с полминуты не двигалась, наслаждаясь прекрасным результатом.

- А ты – молодец! - услышала я за спиной взволнованный Славкин голос, - но больше никогда не спускайся с горы через трамплин: не дай Бог ноги сломаешь или лицо изуродуешь, - добавил он, пристально вглядываясь мне в лицо.

Я только ухмыльнулась в ответ, хотя отлично знала, что никогда больше не спущусь с трамплина да и к Курсантке больше некогда не поеду на лыжах.

Зачем мне это, когда такие взрослые парни, как Слава Шлыков, знают моё имя?!



ВОЗМОЖНО, НЕОБХОДИМО НЕСКОЛЬКО РАЗ ПОЧТИ УТОНУТЬ В ДЕТСТВЕ, ЧТОБЫ НИКОГДА НЕ ПЛЫТЬ ПО ТЕЧЕНИЮ ВЗРОСЛОЙ



Посвящается моему дорогому отцу

Фаткулу Арифовичу Хисметову

У меня часто по ночам сводит судорогой ногу. Я неоднократно читала о предупреждении для таких людей, как я, быть осторожными при купании в открытых водоёмах с прохладной водой. И я, конечно, помнила всегда об этом, старалась плавать вдоль берега, не заходила в воду разгорячённой и усталой, а, главное, никогда не заплывала за оградительные буйки, как бы меня туда не манила мерцающая беспредельная водная даль.

Сейчас, когда я пишу это повествование, меня трясёт лёгкий озноб: я чудом, видимо, осталась жива после купания в одиночестве в водах прекрасного искусственного озера, находящегося в двухстах метрах от папиного садового участка, наверное, в последний раз. Сама судьба или какое-то проведение запрещает мне погружаться в воду открытых водоёмов. Почему-то папа в этот раз очень неохотно отпускал меня в сад, хотя обычно очень поощерял мои поездки туда. Был очень жаркий и душный воскресный день. В саду не шелохнулся ни один листочек, не тринькнула ни одна птичка, даже ни разу не застрекотали кузнечики за все долгие часы моего пребывания там. Только назойливые слепни постоянно садились на моё обнажённое потное тело. Мой стародавний купальник - бикини, который я выпросила у мамы лет сорок назад, можно было выжимать. Сейчас не изготавливают таких купальников. С внутренней стороны к нему была прикреплена мудрёно заплетённая тонкая резиновая нитка. Снаружи ситцевая ткань купальника выглядела на трусах как бы гафрированной, а на бюстгальтере - скомкано-жатой. Из-за такой фактуры ткань имела два крупных преимущества перед другими материалами купальников: ситец долго не высыхал и давал какую-то прохладу телу в жаркие летние дни шестидесятых годов; кроме того, в трусах из такой ткани можно было садиться на раскалённый песок пляжа. В дальнейшем я оценила третье, самое ценное, преимущество в этом купальнике, несмотря, на всё увеличивающееся в размерах тело, он растягивался и довольно-таки сносно сидел на мне.

Но с выходом из моды бикини, я стала надевать этот купальник на себя только на садовом участке и хранила его на чердаке нашего домика в старой цветной наволочке. То есть, этот купальник обитал на крыше нашего садового домика круглый год и доставался изредка в период палящей жары и духоты.

Воду в этом году на наш участок не подавали. Идти на дальний соседский участок за родниковой водой у меня не было сил. Я решила искупаться в озере, которое находилось около нашей небольшой водонапорной башни, стоявшей на вершине косогора садовой Мостовской горы. Наш садовый участок находился почти на её вершине, и я, взяв свои вещи, и собранные в бидон ягоды поплелась наверх за спасительной влагой.

На берегах почти овального искусственного озера не было ни души. Мне как-то сразу стало не по себе. Я почему-то вспомнила, как будучи студенткой первого курса автомеханического техникума ранней весной я чуть не утонула в этом озере. Не везде ещё сошёл снег, но в этот день температура на улице с утра была выше нуля. Дорогу, идущую вдоль берега сильно развезло, но так как мы с папой на этом пути были первыми, нам это давало большие преимущества. Поэтому кое-как мы добрались до тропки между участками нашего садового общества и почти взлетели по утоптанной снежной дорожке в наш сад.

Папа попросил сходить раз десять за водой на озеро, где он накануне сделал к воде спуск со ступеньками, выложенными дощечками, пока он займётся сложной работой по разматыванию ветоши на молодых деревьях, уборкой выстроенных от зайцев ограждений и последующей после освобождения от толя и рубицы спасительной побелкой стволов яблонь от разрушающих кору весенних солнечных интенсивных лучей.

Папа в этом году купил новые оцинкованные вёдра, которые буквально горели на ослепительно ярком солнце. Глядя на их блеск моё весеннее настроение стало ещё лучезарнее, и я принялась бегом носится с ними взад-вперёд.

Но вдруг, когда я ещё находилась на одной из нижних ступенек дорожки к водоёму, земляная глыба, на которой она находилась, в этот момент неожиданно рухнула в воду. И я полетела вместе с ней. Мгновенно я погрузилась в воду, только благодаря пустым вёдрам, упавшим на поверхность воды кверху дном, за ручки которых крепко держалась, я сразу не оказалась на дне водоёма. Но вынырнув тут же из воды, я почувствовала, что потеряла зимнюю шапку, которую мама года два назад купила мне у спекулянтки Нонны, заплатив за неё втридорого. Я очень расстроилась, попыталась нырнуть за ней, но меня, видимо, остановило мгновенное исчезновение огромной глиняной глыбы под водой. В первый момент погружения в ледяную воду, меня ею обожгло. Но через несколько мгновений я ощутила холод, сковывавший вместе с набухшей одеждой мои движения, и я поплыла к оставшимся трём ступенькам, в воде перебирая только что опустившимися вниз ногами, обутыми в тяжёлые сапоги, уже наполненные водой. Так, стуча зубами от холода, я добралась до оставшихся заветных трёх ступенек.

Бросить вёдра, спасшие мне жизнь я не решилась, почему-то, боялась, что папа будет меня ругать за них.(Хотя папа меня никогда особенно сильно не ругал и не наказывал за всю мою жизнь. Один раз, правда, он бросил в меня резиновый детский сапог, после того как вытащил из огромной лужи, провалившуюся под лёд в новом зимнем пальто. Достав из талой воды, папа принёс меня всю грязную домой, всё быстро снял с меня, а когда кое-как вытащил запутавшийся в шароварах второй сапог, запустил чисто символически в меня голенькую им. Видимо, от горечи и досады, так как из-за меня опоздал с мамой в кино, куда он ходил крайне редко, будучи военным человеком. Потом, мне мама часто рассказывала, что он часто вспоминал об этом, очень сожалея, боялся, что я его буду меньше любить из-за этого. Хотя я сама об этом случае не помню и знаю о нём только из рассказов мамы). Схватившись одной рукой за нижнюю оставшуюся после сползания породы ступеньку и держась второй за перевёрнутое вверх дном ведро, я с ужасом увидела, как второе ведро мгновенно перевернулось и стало наполняться водой, быстро погружаясь в водоём. Кое-как мне удалось подхватить его уже погрузившимся в воду. Выдернув полное вёдро воды из тянущей меня на дно водной массы, я водрузила его на нижнюю ступеньку.

Второе ведро я, не выпуская из рук, сразу запустила мощным броском далеко на берег. Так как в тот период жизни всё своё свободное время я посвящала только баскетболу, то сделать это мне было несложно. Держась за ступеньку, я аккуратно переставила наполненное водой ведро на следующую ступеньку и стала выбираться сама. Как только я выбралась на ступеньку новая глыба из песка и глины с грохотом оторвалась и мгновенно погрузилась в воду. Я, ошалевшая от случившегося, вынырнула из воды и, барахтаясь по-собачьи в воде судорожными движениями поплыла к берегу, который стал для меня отвесной жёлто-розовой стеной. Оставив спасшую меня дощечку в воде я с ловкостью обезьяны стала карабкаться по метровому навесу вверх. И мне это удалось. Как только я выкарабкалась на песчаный берег, выбиваясь из последних сил, он опять обвалился подо мной, и я вслед за ним рухнула в воду.

Активно работая и руками, и ногами, я устремилась вверх, и когда под водой упёрлась головой в потолок, я вспомнила жуткий случай, который произошёл со мной в детстве.

Мне было тогда лет семь. Вся наша семья пошла в выходной день на пляж, вернее на приятный зелёный лужок из травы-муравы (многие эту траву ещё называют спорышем), расположенный на красивом песчаном берегу, недалеко от территории воинской части.

Погода была прекрасная. На пляж пришло порядка десяти семей. Мама с папой, общаясь с ними, постоянно следили за мной, плавающей вдоль берега. Моя послушная младшая сестричка, вообще, без разрешения родителей никогда не заходила в воду. Мне же постоянно делались замечания. Так как выводить за руку из воды меня несколько раз подряд было уже стыдно перед знакомыми, то родители в конце концов замолкли и стали просто внимательно следить за мной с берега. Потом папа решил искупаться. Он поплавал со мной вдоль берега, и затем попросил меня посидеть на песке, пока он будет лежать на воде. Наш папа часами мог лежать на поверхности воды, погружаясь практически в воду. Это вызывало огромную зависть у окружающих, включая меня, чтобы не выделяться среди остальных, он охотно делился со всеми своим секретом, но никому не удавалось пролежать, как папа, на воде более трёх минут. В этот раз папа залёг, как я поняла, «на воду» основательно, и я решила «воспользоваться случаем». В метрах десяти от основного пляжа был обрыв, с которого прыгали только взрослые парни и солдаты. И я решила пока никто не видит, чем я занимаюсь, добежать до этого обрыва и прыгнуть с него в реку «солдатиком». Прыгать вниз головой я уже с месяц как разлюбила, так как после нескольких удачных нырков головой вниз с самого высокого и крутого берега Цены в наших окрестностях, последовала столь неудачная попытка, после которой я даже боялась умереть. Я была ещё маленьким ребёнком, наверное, неправильно при падении манипулировала в воздухе телом, и из-за этого приземлилась на воду животом. Я до сих пор помню и ощущаю это ужаснейшее и резкое чувство боли, в результате удара о плотную воду, после которого мне казалось, что у меня разорвались все внутренности. Превозмогая боль, вынырнув из воды, в тот раз я кое-как выплыла на песчаную узкую полосу вдоль нависающего четырёхметрового обрыва под улюлюкание детворы, созерцавшей мой позорный нырок «плашмя, и на четвереньках поползла к пологому берегу, где меня со смехом уже встречали мальчишки, кричавшие: «Покажи, животик!»

Когда я смогла сесть и взглянуть на свой живот, то увидела, что он у меня багрово-синий. Краснота проходила более суток, постепенно переходя в жёлто-зелёный цвет, что вызывало у мамы ужас. Но, как она меня не пытала, я так и не объяснила ей происхождения этой травмы, говоря: «Я не знаю отчего это...»

Сама мама, не знавшая о моих тайных похождениях к обрыву с мальчишками, не могла догадаться о причине возникновения столь странной окраски на животе. Конечно, этот неудачный прыжок с обрыва, оставил на всю жизнь след в моём сердце. В последствие, я не сделала ни одного прыжка в воду вниз головой. Но несмотря на неудачный прыжок с обрыва, сейчас, когда я потихоньку подобралась к прыгающим с обрыва парням, я с упоением разбежалась, оттолкнулась и прыгнула «солдатиком» в блестящую на солнце гладь воды. Прыжок был великолепным, я даже не слышала всплеска при погружении в воду, а само погружение в воду было стремительным и очень приятным. Я до сих пор помню, как упруго и одновременно мягко погрузились мои ступни в мягкий ил дна, а потом начался лёгкий подъём вверх. Но вдруг моя голова упёрлась во что-то. Надо мной был земляной потолок, я открыла глаза, и перед ними пронеслась вся моя жизнь от рождения до теперешнего момента. Мне стало очень страшно, и я очень захотела жить. Вдруг я поняла, что я смертна и сейчас моя смерть наступит, и меня никто не найдёт под этой земляной нишей... Я стала быстро перебирать руками по нависшему надо мной земляному потолку и двигаться вперёд. И упёрлась лицом в мягкую склизкую илистую стену. Я быстро сообразила, что это тупик, и стала быстро перебирать руками, передвигаясь в противоположную сторону и добралась до края навеса, быстро забарахталась в воде всем телом, и мигом моя голова очутилась над поверхностью водной глади. Медленно перебирая руками, я двигалась вдоль края обрыва и добралась до места, где мои ноги коснулись земли, потихоньку выбралась на берег и вернулась на место, где папа попросил меня посидеть и дожидаться его, пока он лежал на поверхности воды, чуть покачиваясь на лёгких волнах. Папа лежал и щурился под палящими лучами солнца. А я сидела по пояс в воде и переосмысливала всё произошедшее со мной. Сколько секунд я находилась под водой, я сейчас во взрослом состоянии не могу даже предположить. Какова ширина подводного углубления в береге реки: один, два метра, - я тоже не скажу точно... Единственное, что я поняла тогда, находясь в мутной воде подводной норы, что жизнь очень хороша, и что ею стоит дорожить. Много раз подряд я прокручивала в голове то немое кино, которое промелькнуло у меня перед глазами за несколько секунд. Я до сих пор удивляюсь объёму информации, промелькнувших пред моим взором картинок.

Я повторяла и повторяла много раз перед глазами короткий и такой ёмкий фильм своей жизни... Вот я совсем крошечный грудной ребёнок. Красивые, молодые мама и папа постоянно склоняют надо мной свои лица, вот я сосу мамину грудь, вот я ползу по какому-то пёстрому одеялу или покрывалу. А теперь меня тётя Галя - старшая папина сестра носит на руках и всем показывает. И все окружающие удивляются: как я похожа с ней. И все спрашивают: «Она ваша дочь?» А тётя Галя смеётся, крепко целует меня и отвечает: «Нет! Она моя племянница, дочь брата». А вот теперь я на площади около клумбы, аккуратно наступаю на её землю и рву самые красивые цветы. Ко мне подходит милиционер, вытаскивает меня насильно с клумбы, хотя я пытаюсь вырваться из его рук, поднимает высоко над головой и кричит: «Чья девочка?»

Никто не отзывается, милиционер начинает волноваться.

Тут вдруг появляется мой дядя Миша - мамин родной брат, берёт меня на руки и уносит куда-то в парк. Там его ждут два других красивых парня: из маминых рассказов я поняла потом, что один из них дядя Женя - муж средней маминой сестры, а другой - дядя Боря, жених младшей маминой сестры тёти Маши.

Они делят между собой охапку сорванных мною цветов, несут их домой и дарят: дядя Миша своей жене тёте Шуре, дядя Женя - своей жене тёте Тане, а дядя Боря - невесте, моей любимой тёте Маше, которая не рада подарку и, как мне кажется, не любит своего жениха. Ещё одна очень интересная картинка: я лезу в подворотню, иду по мощёному тротуару, шагаю долго-долго-долго, ловя на себе удивлённые взгляды прохожих, потом сажусь около старого дяденьки. Перед ним лежит перевёрнутая шапка, в которую все бросают деньги. Я играю в них, беру в рот. Все прохожие удивлённо смотрят на странную пару: оборванного старика и девочку в ярко красном нарядном капюшоне. Вдруг подбегает мама с заплаканным лицом, хватает меня на руки, отнимает у меня деньги, бросает в шапку к дяденьке, целует, целует и целует меня, а потом бежит домой, прижимая меня к груди и плача навзрыд. (Мой возраст в этот момент один год и девять месяцев, как потом уточнила мама, когда вспомнила с ней этот случай, о том как малышкой ушла одна на центральный рынок, вынырнув в подворотню. Мама всегда поражалась, как я могла запомнить, что со мной происходило в столь раннем возрасте. На самом деле я ничего не запомнила, просто всё вспомнила, когда начала тонуть). Кстати, эти комментарии, наверное, не так интересны как фрагменты воспоминаний, которые я до сих пор ночами прокручиваю в голове уже состарившимся человеком. Ещё один постоянно вспоминающийся мне момент: огромный коридор, по которому мы бегаем с мальчиком. Когда открывается одна из дверей комнат коммунальной квартиры, в коридор врываются яркие солнечные лучи, и мы визжим с мальчишкой, как два маленьких поросёнка. Но самых ярких впечатлений три. Первое, папа, мама и я едим в поезде. Я очень хочу рассмотреть огоньки за окном, залезаю на столик, задеваю настольную лампу, она падает вниз и разбивается, а я от страха делаю со столика шаг в никуда и слышу мамин крик: «Федя! Лови её!» Но папа ловит меня до маминого крика. В купе темно и мама начинает сильно плакать, второе: в алом одеяльце приносят домой сестричку, разворачивают кулёчек, а в нём лежит очень хорошенькая девочка с густыми чёрными волосиками на голове. Папа восклицает: «Какая красивая и складненькая, а волосики чёрные, как у Галчонка!!!» И третье: самое неприятное: Галочка лежит на кровати родителей и громко агукает, я сосу медную оторвавшуюся от папиного кителя пуговицу, которая имеет очень необычный, на мой вкус, привкус. Мне хочется сделать очень приятное Галочке, пусть она тоже попробует какая вкусная пуговица. Я достаю пуговицу изо рта и засовываю её в галочкин ротик. Но Галочка вдруг начинает судорожно кашлять и задыхаться. Я подбегаю к папе и прошу подойти

к Галочке. Папа подбегает к сестричке, в ужасе хватает её на руки, перевёртывает её вниз головой и трясёт, что есть силы. У Галочки изо рта вылетает пуговица. Папа прижимает сестрёнку к груди и кричит маме: «Катя! Иди быстрее сюда. Она уже посинела!» Галочка, перепугавшись криков и суматохи, начинает сильно плакать к великой радости родителей. После того, как родителям удаётся успокоить сестрёнку, они вдвоём набрасываются на меня с расспросами: «Зачем ты, доченька, это сделала?» Я пытаюсь объяснить им, что хотела дать попробовать Галочке вкусную медную пуговку, но они мне не верят... Образы плыли и плыли перед моими наполненными слезами очами. Мне было очень страшно от мысли, что я могла утонуть и грустно от ощущения, что я почувствовала дыхание смерти.

Папа вышел из реки довольный. Пока он лежал, вытянувшись, над поверхностью воды, у него даже покраснел живот и грудь. Видимо, он в этот раз лежал над водой очень долго. Улыбаясь он подошёл ко мне, но, увидев моё печальное лицо, спросил, что со мной.

Я в ответ лишь пожимаю плечами. Решив, что мне просто скучно, он взял меня на руки и понёс к маме и Галочке.

Все вскоре отметили, что во мне произошли вдруг серьёзные изменения. Я стала очень послушной, редко упрямилась, от речной воды меня как будто отвадили. Если раньше я при первой же возможности бегала со своими дружками: Геркой Пыжовым и Витькой Гладышевым, - прыгать с железнодорожного моста через Цну, чтобы нырять с него, то теперь я даже никогда не подходила к перилам моста и ходила всегда строго по по пешеходной дорожке - настилу из толстых и широких деревянных досок.

Но осенью я пошла в школу, и дурные воспоминания постепенно рассеялись, а потом совсем исчезли сами собой.

Но после окончания второго класса я пережила новое сильное потрясение: переплыв Цну, уже около самого берега утонул мой друг Вадик Кузнецов. Его сразу вытащили из воды, но он был мёртв, так как утонул из-за того, что в воде у него произошёл разрыв сердца. У Вадика был врождённый порок сердца. По какой причине отказало оно ему в воде теперь уже никто не узнает. Этот случай навёл на меня такой ужас, что я после произошедшей трагедии года два не входила в речку, вообще.

Упёршись головой в земляной потолок, я мгновенно вспомнила аналогичный случай, произошедший со мной сорок шесть лет тому назад. Пред моим взором опять стали мелькать картинки моей жизни с самого рождения, но я не обращая на них никакого внимания стала быстро перебирать руками по земляному потолку и вскоре почувствовала под ногами дно. В мутной воде ничего не было видно. Я наткнулась на ведро ногой, подхватила его рукой и, сделав ещё два шага выскочила над поверхностью воды. Сколько секунд я была под водой я не сообразила посчитать, но, наверное, недолго. Мне сильно резало глаза, из-за взвешенного в воде песка, я попыталась их промыть мутной водой, но у меня ничего не получилось. Я постаралась поднять ведро над головой и вывалить из него мокрый песок. Затем я перевернула ведро вверх дном, крепко схватилась за его ручку и пошла к пологому берегу, боясь, что, взобравшись наверх и наступив на участок земли, торчавший пред моим носом, снова провалюсь в воду и уже навсегда.

Потом дно пропало под моими ногами, и я поплыла к пологому берегу, гребя одной рукой и интенсивно работая ногами. От сильного стресса я уже не чувствовала тяжести мокрой одежды на моём теле. Недалеко от берега я почувствовала дно, зачерпнула воды в ведро и вышла на берег. Оставив ведро с водой на берегу, я пошла доставать второе ведро. Я уже не решалась подойти к выброшенному мной на берег ведру близко, так как были все основания ещё раз сползти с глиняной глыбой в озеро. Найдя на берегу проволоку, смотанную в сложную форму, напоминающую фигуру паука, я выпрямила её, сделала на конце крюк и подцепила им валяющееся на берегу подле воды ведро. Взяв ведро в руку, я зашла с пологого берега в воду, подцепила полное ведро воды, подхватила другое, уже наполненное водой, и пошла, не спеша, с ними к папе. Каково было моё удивление, когда я увидела бежавшего мне навстречу папу с белым как мел лицом.

- Ты где ходишь? - закричал он на меня. Но, разглядев какая я мокрая и как интенсивно капает с подла моего пальто вода, он выхватил у меня из рук вёдра и закричал: «Бежим!»

Оставив на улице вёдра, он быстро разделся до трусов, схватив всю ветошь, что была развешена по стенкам домика выскочил на улицу, крикнув мне: «Снимай всё с себя и одевай мои вещи!»

Я стала медленно раздеваться, мне почему-то было совсем нехолодно.

Затем он стал быстро выжимать мои вещи и развешивать их на палку. Слава Богу, у отца было много дров в запасе. Сухие ветки фруктовых деревьев горели ярким пламенем. И от моих вещей быстро пошёл душистый пар. Запахло шерстью, кожей.

В чугунной печке папа тоже развел огонь, налил в чайник немного воды из ведра и быстро довёл до кипения.

- Пей быстрее, пока она не остыла! - сказал он мне, протянув блестящую алюминевую кружку, которая мне обжигала и руки, и губы. Потом он поставил ведро с водой на чугунную печку, приговаривая: «Надя, представляй, что ты находишься в бани в парной. Представляй, что ты в бане...»

Я стала, обжигаясь, пить горячий кипяток и представлять, что я в бане. И мне действительно стало жарко, только не знаю из-за чего: или от внушения, или от кружки кипятка.

Как только вода согрелась, папа занёс её в домик, накрыл перевёрнутой крышкой от старого оцинкованного бака и посадил меня на это сооружение и пошёл ставить на печку второе ведро. Папа разогрел меня так, что я даже вспотела. И обои в домике также как и я покрылись водяными разводами.

Когда мои вещи все высохли, мы с папой одели каждый свою одежду и пошли домой. Придя домой, папа сообщил маме, что хочет купить мне новое пальто, и я, не раздеваясь, вышла с ним на улицу и, к маминой великой

радости, поехала с папой покупать новое пальто. Так приятно закончилось для меня моё неожиданное погружение в талую воду.

Давным-давно, когда я училась на пятом курсе Ульяновского политехнического института, наш новый корпус находился почти на берегу Волги на Северном Венце.

Между улицей Розы Люксембург и только что построенным зданием располагалось огромное картофельное поле И вот однажды весной, после занятий в вечернее время я шла по мартовскому снегу одна в чистом поле. И хотя на чёрном небе высыпали в большом количестве звёзды, но ущербная дуга бледного месяца не давала никакого освещения. Я шла по натоптанному хрустящему серому снегу, плохо разбирая глазами дорогу.

Вдруг я почувствовала, что наст подо мной проваливается и через несколько секунд я ушла с головой под воду.

Слава Богу, портфель с тетрадями и деньгами случайно выпал из моих рук. Вынырнув я первым делом оттолкнула его подальше и стала пытаться самостоятельно выбираться из ямы. Но у меня ничего не получилось, лёд крошился под моим телом, и я опять оказывалась в талой воде. Я из последних сил, стала звать на помощь. Ко мне подбежало откуда-то человек шесть парней.

В темноте они никак не могли сообразить кому и где нужно оказать помощь. Я стала сбивчиво объяснять им: «Возьмите портфель, отбросьте его подальше и подайте мне руки». Парнишки, пошутив, что заберут сейчас портфель с собой, схватились сразу несколько человек за каждую мою руку и буквально вырвали меня из ледяной воды, помогли мне снять сапоги, вылили из них воду, и потом мы все вместе, побежали на автобусную остановку к магазину «Север». Это было очень далеко. И пока мы бежали, я согрелась.

Мне крупно повезло: как только мы подбежали к остановке, тут же подошёл автобус номер три. Я влетела пулей в автобус. Народу в нём было мало. Все сидящие в автобусе пассажиры с ужасом смотрели на меня «во все глаза». Я встала в правый задний угол автобуса, повернувшись ко всем спиной. Сердце готово было выпрыгнуть из моей груди после столь быстрого бега. Вокруг меня быстро образовалась огромная лужа. Сапоги наполнились водой, стекающей с одежды. Меня стало познабливать. и тут я вспомнила своё апрельское погружение в воду в озеро в 1964 году и папины слова: «Представляй, что ты сейчас в бане!»

Я закрыла глаза и стала мысленно парить себя веником, представлять шипящий пар, исходивший от камня, на который поддали целый ушат воды, и мне стало жарко. Выскочив из автобуса, я изо всех сил побежала к заветной двери своей квартиры; взлетев на четвёртый этаж, я даже не стала пытаться открывать дверь и только смогла плотно прижать палец к кнопке звонка. Дверь открыл папа.

- Я провалилась под лёд в яму, - только и смогла я выдавить из себя.

Папа с мамой буквально сдёргивали с меня одежду. Я надела ночную рубашку и нырнула под ватное одеяло к маме. Она стала обогревать меня своим телом. А папа побежал в ванную комнату растапливать титан. Вода нагрелась быстро. Я залегла в ванну так, что всё тело почти на час было погружено в горячую воду, торчала только мокрая голова. Когда я выскочила из ванной комнаты, моё сердце буквально билось о рёбра как молот по наковальне. Мама дала мне выпить полстакана водки, вкуса которой я не ощутила, я тут же улеглась под одеяло, мама легла рядом, крепко прижала меня к себе и я мгновенно заснула в её объятьях.

Утром я одела шубу и старые сапоги и побежала на работу на механический завод, а вечером снова на учёбу. Моё дорогое бостоновое пальто высохло через несколько дней. Ни на самом пальто, ни на цигейковом воротнике не осталось никаких следов, я только погладила у пальто подкладку. Но, если после моего первого погружения в талую воду озера я ни разу не чихнула, то после второго пребывания в ледяной воде, я то же не чихала, не кашляла, но через месяц у меня за ухом образовался свищ, который я лечила долгие годы.

Я долго стояла и вспоминала свои злоключения совершенно одна на пустынном берегу красивого искусственного озера, в котором весной 1964 года я чуть не утонула. Озеро, серебристое, с подвижной поверхностью вод, которые местами превращались в воронки, было образованно в результате заполнения водными массами огромного котлована, вырытого для строительства какого-то важного сооружения. Котлован тогда заполнился мгновенно водой, хлынувшей из пробившегося русла какой-то подземной реки, каких на территории Ульяновска и Ульяновской области великое множество. Озеро быстро обросло травой и кустарником и стало очень красивым, чистым с голубоватой прозрачной водой. Жители города просили не закапывать его, но власти города решили бульдозерами свалить назад выкопанный песок. Но озеро само собой восстановилось и существует до сих пор, обретя со временем всё более живописные берега. От нахлынувших воспоминаний, кстати сказать, не очень приятных у меня пропало всякое желание купаться. Я решила обмоюсь слегка водой около берега, выполощу купальник да пойду домой.

Сбросив с ног босоножки, я зашла по колено в воду и стала ласковыми движениями протирать влажными ладонями своё тело, искусанное во многих местах слепнями. Живительная влага возвращала мне силы. обычно ледяная вода озера была тёплой как парное молоко. Я сделала несколько шагов вперёд и окунулась с головой в чистую голубоватую воду. Постояв немного «по шейку» в воде я решила немного поплавать. Чем дальше я отплывала от берега. тем прохладнее и приятнее становилась вода. Вдруг я почувствовала, что попала в какое-то плавное течение потока, которое понесло меня в сторону берега. Я расслабилась и полностью предалась медленному течению вод озера.

Вдруг меня резко потянуло вниз, и я с головой нырнула куда-то вглубь озера. Какая-то страшная сила стала тянуть меня на дно водоёма.

Я бултыхалась из последних сил, но никак не могла вынырнуть на поверхность. И несмотря на сильнейшее сопротивление с моей стороны, я быстро куда-то погружалась.

Вдруг меня осенило, что мне надо пытаться уйти в сторону от этого засасывающего меня потока. Собрав все свои силы, я сделала рывок в сторону и, преодолевая уносившее меня вниз течение, изо всех сил пыталась плыть перпендикулярно ему. Сколько секунд продолжалось страшное противостояние, я точно сказать не могу. Но я сразу ощутила мгновение, когда я освободилась от силы, затягивающей на дно моё тело. И почти в тот же момент моя голова вынырнула над поверхностью озера. Забыв все стили плавания, которыми владела, я по-собачьи поплыла в сторону берега. Фонтаны брызг взлетали из-под моих рук и ног. В нескольких метрах от берега сильнейшая боль пронзила мою голень. Судорогой свело пальцы, и голень приняла какое-то странное положение по отношению к колену. Но, возможно, мне даже почудилось это из-за резкой боли, пронзившей теперь уже не только голень, но и всё тело, ни одной частью которого я не могла уже пошевелить. И я камнем пошла ко дну. Оказавшись на дне, я вспомнила свою старшую дочь, не умевшую плавать, которая решила идти пешком к берегу до тех пор пока её голова не появится над поверхностью воды. Так я неудачно пыталась научить свою дочь плавать, неожиданно оттолкнув в воде её от себя. но заметив, что она и не пытается плыть, а решила идти пешком по дну, я резко вырвала её из воды, прижав к себе и мы вместе пошли к берегу. Но тогда я поняла, что дочь всё равно приняла правильное решение: сделав несколько шагов под водой, она вызволила бы свою головку из воды. Я сразу вспомнила об опыте своей малышки и решила попытаться ползти по дну в сторону берега. Но резкая боль мешала мне сделать даже это. Превозмогая боль я стала усиленно работать руками и одновременно пыталась подняться на поверхность водоёма. Наконец-то, мне удалось вынырнуть над водой. Я благим голосом стала кричать и звать на помощь. Но вокруг не было никого.

Тогда я стала внушать себе, что у меня нет ноги, вообще! Но боль от этого не проходила. Стиснув зубы, я стала усиленно работать руками. От сведённой судорогой ноги мне прогибало спину. Но я, воя, как смертельно раненое животное, рвалась из последних сил вперёд.

Вдруг я ощутила коленкой дно. И, корчась от боли и издавая звуки, похожие на рычание я поползла по дну как подстреленный зверь.

Когда выбралась на берег и доползла до своих вещей, то дотянулась до босоножки и штырьком застёжки стала давить в мышцу злосчастной голени. Брызнула кровь, острая боль пронзила всё тело, потом мурашки побежали по нему крутой волной. Сделав это, что я расценивала в моём состоянии как подвиг, я откинулась на горячий песок.

Если судорогой мышцу сковывает мгновенно, то отходит боль очень медленно.

Когда я почувствовала, что в мышцах голени появилось ощущение, похожее на то, которое возникает в теле после сильного обморожения, то сразу попыталась встать и заковыляла в вишневые заросли, чтобы переодеться. Я решила даже не прополаскивать бикини, а просто положила купальник в пакет. Настолько я была обессилила из-за борьбы с водяными потоками озера, что каждое движение мне теперь давалось с большим трудом.

Но просунув голову через ворот платья, я была почти парализована от ужаса. Из кустов вишни на меня взглянуло мужское лицо с широко открытыми глазами.

Крепко сколоченный мужчина нёсся на меня с огромной скоростью, раздирая мощные ветки вишни на своём пути. Уже даже не пытаясь попасть руками в рукава платья, я заковыляла в сторону шоссе.

Мужчина резким голосом крикнул: «Мамаша! Остановитесь! Я вас не трону! Скажите! Кто истошным голосом в районе озера взывал о помощи, крича: «Спасите! Тону!»?»

Я остановилась и повернулась лицом к кричащему мне вслед человеку.

Меня догонял коренастый молодой малый лет двадцати пяти со светлыми добрыми глазами и густыми длинными волосами. Он оказывается недалеко от озера загружал свою машину корзинами и услышал крики о помощи. Но ему было очень сложно пробраться через заросли вишнёвых кустов. Если бы он знал, что они такие густые, то быстрее бы добежал окружным путём или доехал на машине.

Не увидев никого, кроме меня, на пустынном озере он решил догнать меня и расспросить, что здесь произошло.

- Это я кричала, - выдавила я из себя. Затем рассказала ему подробно, что со мной произошло.

Молодой человек предложил мне помощь. Я отказалась, решив, что после того, что я сегодня пережила, бултыхаясь в этом живописном озере, мне лучше остаться одной наедине со своими мыслями, пораскинуть на старости лет мозгами и сделать соответствующие выводы.

И сразу я приняла одно твёрдое решение: одной в открытых водоёмах мне лучше никогда не купаться.

Собрав вещи, я заковыляла домой. Когда я пришла домой, папа был чрезвычайно взволнован: «Что я так долго могла делать в саду?»

Я спокойно ответила, что поработав в саду, я пошла искупаться на озеро.

Папа, обиженно поджав губы, засеменил в спальню.

«Тебя, папа, никогда не поймёшь толком, то ты обижаешься, что я там слишком долго работаю...» - с досадой сказала я ему в спину.

- Да, я, Надя, просто не переживу, если с тобой или с Галей что-то случится, - ответил он примиряющим тоном, вернувшись в зал, сел в кресло и стал расспрашивать всё до мельчайших подробностей о своём любимом саде.

Я смотрела на него и восхищалась им: какой здравый ум и покладистый характер в таком возрасте...

И про себя улыбнулась ещё одной мысли, а ведь никто не научился лежать на поверхности воды за эти долгие годы, пока я его знаю, хотя он пытался научить каждого, кто просил его об этом. Он почему-то считал, что всем мешает напряжённость в теле. Нужно всегда пересилить себя и спокойно откинуть назад голову так, чтобы уши всегда были над водой, исключить все движения и полностью отдаться стихии воды, и она тебя сама вытолкнет на поверхность.

Порой мне кажется: если бы папа жил в Индии, то из него вышел прекрасный йог...

21.07.2001 г.



МОЙ ДЕДУШКА



Посвящается моему дедушке

Никитину Сергею Андреевичу


Судьба любила и ласкала,

Подарки дивные дарила,

Терзала, злила, предавала

И часто по затылку била.

Но страсть, как юмор и желанье

Назло ей верить и творить,

За все удары и страданья

Дала дар, в сказки веря жить.

Я очень хорошо помню своего дедушку Никитина Сергея Андреевича. Он умер очень давно – 18 марта 1956 года. Работал, как говорят, до самой смерти. Жизнь у него была нелегкая, но он был очень веселым неунывающим человеком. Знал много шуток, прибауток, но особенно хорошо рассказывал сказки. Я до сих пор помню их, несмотря на то, что прошло много лет.

Сказки, которые рассказывал дедушка, были очень необычные по форме и содержанию. Ни одну из рассказанных дедушкой сказок я в дальнейшей жизни не слышала и не читала. Особенно мне запомнилась сказка про копеечку.

Копеечка

Один мальчик несколько лет работал прислугой у очень добрых, богатых и рассеянных хозяев. Они хорошо его кормили, одевали и каждую субботу водили в баню, а ещё - раз в месяц давали копеечку на мелкие расходы. Мальчику копеечка была не нужна. Из дома он выходил обычно только с приказчиком за покупками. Приказчик в благодарность за услужливость покупал парнишке на собственные деньги пряник или какие-либо другие сладости. Мальчик складывал свои копеечки в копилку-кошечку, которую ему подарила на Рождество хозяйка. Эта копилка стояла около его кроватки в каморке, в которой он жил со своим дядей-лакеем. Старый лакей всю жизнь прожил в услужении у хозяев. Он отличался необыкновенной честностью и кротким нравом. За добрую службу хозяева когда-то пожалели лакея и по его просьбе взяли осиротевшего племянника в свой дом. У мальчика было много обязанностей, но они были по силам ребёнку. Он подбирал в доме мусор, стирал пыль с мебели в людских комнатах, разыскивал при необходимости слуг. Дядя души не чаял в своём племяннике, вечерами учил его и грамоте, и хорошим манерам, а главное, перед сном молиться Богу. Старый лакей всегда по воскресеньям ходил с ним в соседнюю церковь на утреннюю службу.

Мальчик рос хорошим, услужливым парнишкой. Что только ни находил он в комнатах при уборке - всё через дядю отдавал своим хозяевам. А когда он нашёл в саду золотой браслет хозяйки и передал его барыне через дядю, то она сама лично зашла поблагодарить парнишку. Но как-то утром, убираясь в кухне, он увидел закатившуюся за сундук копеечку. Он очень долго возился на полу, чтобы достать её из потайного места. Весь раскраснелся и даже вспотел. Копеечка была новая, блестящая и очень красивая. Мальчик полюбовался на неё и положил в карман, чтобы вечером отдать хозяевам через дядю. В этот день мальчонка выполнил много поручений по дому, забегался и вечером забыл о копеечке. Когда он стал засыпать, копеечка сверкнула у него перед глазами и, вся сияющая, улетела куда-то. Мальчик от неожиданности проснулся и подумал: «Как же я забыл отдать копеечку дяде! А вдруг она куда-то улетела, как во сне?» - перепугался парнишка, встал потихоньку с постели и проверил наличие копеечки в кармане. Копеечка была, Слава Богу, на месте. Он решил положить её на стол, чтобы утром вспомнить о пропаже. Лунный свет мягко проникал в комнату через белые занавески окна. Мальчик разжал ладошку и залюбовался копеечкой. Она сверкала в мягком лунном освещении. Мальчику было жаль отдавать её. «Но куда же положить её, если оставить себе?» - задумался мальчуган. Его ручонка вспотела от волнения. Сердечко сильно заколотилось, и перед глазами всё поплыло. Сам, не зная, как это получилось, мальчик протянул руку к столу и опустил блестящую копеечку в кошку-копилку.

Монетка упала на дно копилки со звоном, мальчуган напугался, что звук разбудит дядю. Но дядя продолжал ровно дышать во сне. Мальчик долго не мог заснуть, ворочался с бока на бок. И почти под утро решил рассказать про копеечку дяде. Потому что дядюшкиного наказания мальчуган боялся меньше, чем гнева Божьего. Утром он встал вялым и разбитым. Дядя озабоченно спросил - не заболел ли он. Мальчик решил рассказать дяде про копеечку, но в последний момент побоялся, что его станут ругать, и опять промолчал. Дядя погладил мальчугана по головке. Твёрдый комок подкатился к горлу мальчика, слёзы подступили к глазам. И он решил признаться в присвоении блестящей копеечки. Но старого лакея срочно позвал дворецкий. Он убрал руку с головы племянника и побежал, как молодой, вприпрыжку в барскую половину. Мальчик так жалел, что взял себе копеечку. И решил рассказать вечером дяде.

Вечером дядя сообщил, что уезжает в деревню с барыней. Перед сном перекрестил племянника и поцеловал в лобик. Когда мальчик проснулся утром, дядя торопливо складывал свои вещи в холщёвую сумку. Ещё раз поцеловал племянника, осенил крестом и засеменил к двери. Мальчик так был опечален отъездом дяди, что забыл про копеечку. Когда вспомнил, коляска с дядей, сопровождавшим барыню в деревню, уже выехала на улицу. «Откажусь от копеечки, которую в следующий раз мне подарит барыня», - решил мальчуган. Кончалось лето. Мальчик с нетерпением ждал из деревни дядю, по которому очень соскучился. О копеечке он уже забыл. Жизнь шла своим чередом. Мальчуган исправно выполнял свои обязанности, окружающие постоянно хвалили его. Короче говоря, в жизни парнишки ничего не менялось. Вдруг от барыни пришло сообщение, что в деревне умер его дядя, и что его похоронили на деревенском кладбище.

Мальчик почувствовал себя одиноким и потерянным в этом неизвестном ему до конца мире. Перед сном он часто плакал, вспоминая своего ласкового и доброго дядю. Осенью вернулась из деревни барыня. В конце месяца она подарила мальчугану копеечку, погладила его по головке и тяжело вздохнула. Мальчик даже не вспомнил о том, что хотел отказаться от копеечки. Часть обязанностей старого умершего лакея была переложена на подросшего мальчугана. Теперь ему доверяли убирать и в барской половине. Как-то, собирая приборы в столовой, он увидел на полу монету, поднял её, огляделся, никого в комнате не было. Парнишка с волнением положил монетку в карман. Когда его в дверях встретил дворецкий, мальчик хотел сказать дворецкому о найденной монете, но почему-то не сделал этого. Вечером перед сном он положил монетку в копилку. С тех пор все найденные монетки он клал в карман, а вечером бросал в копилку. Кошка-копилка со временем становилась всё тяжелее и тяжелее. Но кроме мальчика изменений с копилкой никто не замечал. Как-то на крыльце дома парень нашёл алтын. С волнением схватил его и огляделся по сторонам. Никого не было. Не дожидаясь вечера, он побежал в свою каморку, чтобы бросить алтын в копилку, но монета не пролезла в щёлку глиняной кошки. Он стал лихорадочно думать: «Куда же спрятать алтын?» Побежал в сад и растеряно стал ходить меж старых деревьев. И вдруг увидел дупло. Засунул в него трясущуюся руку. Дупло было достаточно глубокое и забитое трухой. «Вот сюда-то я и спрячу алтын!» - обрадовался парень. Вечером кучер со слезами рассказывал всем, что потерял алтын. Но никто не поверил ему, решив, что он просто его пропил.

У барыни было три дочери. Младшая дочь была очень хороша собой. На светских раутах на девушку обратил внимание видный сановник. Он стал оказывать постоянные знаки внимания девице, посещал в приёмные дни её родителей. После рождественского поста и святок сановник приехал с поздравлениями в дом родителей девушки и, прощаясь, сообщил, что хочет породниться с хозяевами этого дома и делает предложение руки и сердца их младшей дочери. Родители с большой радостью приняли это предложение сановника. Но когда их дочь узнала об этом предложении, то горько заплакала, так как была влюблена в молодого соседа. Молодой сосед был достойный человек, хорошего происхождения и воспитания, но против видного сановника молодой сосед был никто. Он встречался с девушкой только на балах во время мазурок, вальсов, полонезов. Расстроенная девушка при первой же возможности во время кадрили рассказала о сделанном ей предложении своему возлюбленному. Он попросил передать ей более подробную информацию через дупло в саду. Раньше, если девушка собиралась сообщить любимому о своём выходе в свет, оставляла записку в дупле старой яблони. Мальчишка из соседнего барского дома лазил ночью через забор в сад, забирал корреспонденцию и отдавал хозяину.

При последней встрече девушка пообещала молодому человеку написать подробное письмо. И если молодой человек на что-то решится, то пусть наденет перстень на палец. Во время танца она увидит перстень на его руке и будет готова ко всему. Весь вечер писала юная особа своему возлюбленному письмо, а ночью положила в пакет свой самый большой перстень и письмо и отправила горничную в сад. Горничная очень боялась темноты, но ослушаться, тем более огорчить свою любимую хозяйку боялась еще больше. Не помня себя, она быстро прибежала в сад, сунула пакет в дупло и побежала в дом.

Мальчик из соседнего дома, давно уже ждавший корреспонденцию, сидя в заросшей плющом и забитой снегом беседке, подзамёрз и решил сбегать домой погреться. На улице стояли крещенские морозы.

В этот вечер в доме девушки было много гостей. Сама девушка к гостям не вышла, сославшись на болезнь. Гости разъезжались поздно. Слуги очень устали. Парнишка, любящий подбирать забытое за гостями, с удовольствием согласился прибрать зал после приёма гостей один. Он тщательно протёр и расставил мебель, собрал оставленный мусор и уже закрывал дверь зала, как вдруг увидел красивое ожерелье. Он чуть не повредил его, закрывая дверь. Парень схватил вещицу, побежал к дуплу. Обнаружив пакет, он вскрыл его и прочитал. Парнишке стало жаль молодую влюблённую хозяйку, но он очень напугался, что в дупло кладут свои тайны и другие люди. Он взял свои вещи, перечитал письмо и, поняв, что в письме ни слово не сказано о перстне, взял его себе.

Чтобы никто не заметил, что он бегает к дуплу, парень в целях предосторожности часто помогал дворнику чистить от снега аллеи в саду лопатой. Он очень старался. И много тропок было проложено в саду, чтобы не привлекала к себе внимания тропинка к старой яблоне.

Не надевая тулупа, парнишка выскочил в сад с ожерельем, предполагая, что тут же вернётся в дом. Но, почувствовав, что его тайник может быть раскрыт, заметался по саду в поисках нового места. Не найдя места лучше, чем под крыльцом дома, замёрзший парень быстро спрятал свой клад и заскочил в дом. В сенях он встретил людей графини, которая недавно покинула их дом после бала. Он быстро прошмыгнул в свою каморку и лёг спать.

Только он успел накрыться одеялом - в комнату зашли со свечой. Парня требовала к себе барыня. Если бы молодой человек знал ценность поднятого им ожерелья, он смог противостоять искушению. Но он не ведал, что сделал...

Барыня, как только он вошел в зал, спросила паренька: «Не находил ли он при уборке ожерелье графини?»

Парень дал отрицательный ответ. И его отпустили.

Барыня верила молодому человеку, так как несколько лет назад он вернул найденный в саду золотой браслет. Взволнованного выражения лица у парня она не заметила, так как сама была очень расстроена из-за случившегося. Люди графини попросили проверить потщательней все комнаты дома, где могла обронить ожерелье графиня и поехали искать потерянную вещь в своём особняке, так как графиня обнаружила пропажу в своей спальне, когда собиралась отходить ко сну. Карета и дорога к дому уже были тщательно обследованы.

Согревшись, мальчик из соседнего барского дома ещё раз сбегал к дуплу и принёс найденное в дупле хозяину. Посыльный молодого соседа принес только письмо, перстня в пакете не было. Хозяин послал мальчишку ещё раз обследовать дупло. Мальчик ничего не нашёл и во второй раз. Раздосадованный молодой барин полез через забор сам. Он перерыл всё в дупле, осмотрел до утра весь снег вокруг дерева. Перстня не было.

Девушка, встретив своего возлюбленного без перстня на балу очень разволновалась, упала в обморок во время танца, всполошив всех присутствующих. А дома с вечера была в горячке. Доктор остался несколько дней ночевать в доме, не отходя ни на секунду от больной.

Выздоравливала девица медленно. После Пасхи сановник вторично сделал ей предложение. Родители уговаривали её принять это предложение. Она решала дать ответ родителям только после встречи с возлюбленным. Как только силы к ней вернулись, она тут же выехала в свет.

Молодой человек, не получив перстень от своей возлюбленной, впал в уныние. Он пытался передать девице записку через слуг. Но так как она была в беспамятстве, то у него ничего не получилось. Продолжительная болезнь любимой разбила его сердце: он не выезжал в свет и никого не принимал у себя. Целыми днями он смотрел на окна своей возлюбленной, ловя в движениях людей за стеклом хоть какую-то надежду. Он увидел, как карета с его возлюбленной отъехала от дома, и тут же стал собираться сам, предварительно послав мальчишку узнать, куда поехала барышня и её родители. Вернувшийся из разведки мальчик назвал дом, куда собирались нанести визит соседи.

Наспех заложив карету, юноша поехал в гости без предварительного сообщения о своём визите. Девушка сразу увидела своего возлюбленного на приёме. Но никак не могла подойти к нему из-за постоянного присутствия подле неё сановника. От его любезности и изысканности бедняжку тошнило. Сославшись на слабость, барышня вышла на балкон.

Сановник проследовал за нею.

Юноша тоже зашёл на балкон и стал близко к девушке. Девушка сказала, что ей дурно и попросила принести воды. Она не лгала в этот момент. Сановник взял под руку юную особу и попросил юношу сбегать в зал, чтобы приказать слугам принести воды. Воспитанный юноша побежал за водой, и сам принёс стакан с водой девице. Когда молодой человек поднёс девице стакан, она, беря стакан с водой, посмотрела на руку возлюбленного. Молодой человек понял, о чём спросил её взгляд и покачал головой из стороны в сторону. Он хотел сказать, что не получил перстня. Девица расценила этот жест головой, как отказ от борьбы за её руку и сердце. Бедняжка ахнула и упала в обморок. Сановник подхватил падающую девушку на руки, и сам отнёс её в карету. Молодая барыня болела долго. Она отказалась принимать депеши от соседа, которыми он засыпал её через слуг. Осенью она дала согласие родителям на брак с сановником. Добрые родители, обеспокоенные болезнью дочери, боялись теперь уже сами и заикаться о предложении сановника. Но, услышав от дочери о добровольном принятии предложения, заторопились со свадьбою.

В доме стал наводиться порядок. Решили отремонтировать сени и крыльцо, так как за невестой приедет очень именитый жених.

Парень понял, что люди, ремонтирующие крыльцо, могут обнаружить его клад. Он тщательно стал продумывать план, как перепрятать клад. В конце концов он решил закопать его под старой яблоней с дуплом.

Он сам вызвался на осеннюю окопку яблонь в старом саду. После того, как он закончил эту работу в саду, вырыл ночью под яблоней глубокую яму, завернул клад в большой кусок старой кожи, бросил лопату в пруд и с грязными руками лёг спать, дав себе зарок никогда не брать чужого.

И он сдержал слово.

Прошло несколько лет. Хозяева любили юношу, доверяли ему, часто отсылали в город одного, то за покупками, то за подарками, то с корреспонденцией. Он был очень исполнительным, тщательно выполнял все поручения. В городе ему часто приходилось пробегать около одного дома, где на балконе второго этажа сидела очень милая барышня. Парень потихоньку стал наводить о ней справки. Он узнал, что она модистка, сирота, живёт со старой бабушкой. Бабушка очень строгая. На заказы никогда не отпускает девицу одну, сама сопровождая её по всюду. Молодой человек совершенно потерял покой из-за девушки. Даже если ему не нужно было во время исполнения поручений проходить мимо балкона девицы, ноги сами несли его туда. Он по несколько минут простаивал под балконом зазнобы. Если бы он был волен в своём времени, то стоял бы под балконом вечно. Однажды, когда он проходил мимо дома девушки, она, неожиданно выскочив из дверей своего дома, налетела на него, и чуть не сбила с ног. Парень увидел заплаканное лицо девушки и побежал вслед за ней. Девица подбежала к серому дому, постучала в дверь. Вышел мужчина. Она стала умолять его, чтобы тот позвал доктора, так как умирает её бабушка. Через несколько минут вышел доктор, и они быстрыми шагами пошли в сторону дома девушки. У парня не было

времени дожидаться доктора, и он побежал по поручению. Каждый день он пробегал мимо дома зазнобы. Однажды он увидел её возвращающуюся всю в слезах. Парнишка не выдержал и спросил девицу о горе, которое с ней приключилось.

Девушка, увидев озабоченное доброе лицо юноши, рассказала ему всё без утайки: что работает она модисткой, что живёт она с бабушкой, что бабушка заболела, лежит уже долгое время в постели, что у бабушки жар, что у девушки нет больше денег и просить денег не у кого. Одни они с бабушкой на белом свете. Да и все клиентки, как только заболела бабушка, забыли сразу о ней. На сегодняшний день у неё нет ни одного заказа. Молодой человек сказал девушке, что он тоже сирота, что у него есть немного денег, и что через час он принесёт эти деньги девушке. Девушка перепугалась, услышав такое денежное предложение, и стала возражать. Но парень убедил её взять деньги в долг. Вернутся заказы, заработаете и отдадите.

Словно ветер он побежал домой, забыв про поручение, забежал в каморку, схватил копилку-кошку и принёс её девушке. Зайдя за угол, они разбили копилку, пересчитали деньги. Девушка вздохнула, поблагодарила юношу и сказала, что этих денег не хватит даже отдать долг врачу.

Парень сказал, что он ночью принесёт ещё денег.

Когда он вернулся домой хозяйка пожурила его за то, что он так долго отсутствовал.

Парень никак не мог дождаться ночи. Как только стемнело, и в доме погасли все огни, парнишка побежал в сад, еле-еле отыскал утопленную много лет назад лопату с прогнившим черенком и с невероятными усилиями докопался до своего свёртка. Вытащив все деньги и перстень из прогнившей кожи, он перемахнул через забор под громкий лай собак. Тёмными переулками он бежал к заветному балкону. Его зазноба стояла на балконе. Завидев его издалека, девушка выскочила пареньку навстречу. Она пересчитала деньги и спросила: «А перстень зачем?»

«Это перстень моей матушки. Если денег не будет, то заложите ростовщику», - ответил он торопливо. И убежал домой.

«Каким образом я верну Вам деньги?» - закричала она вслед.

Парнишка даже не повернул головы на её крик.

Молодой человек постоянно ходил мимо балкона зазнобы. С трепетом следил за выражением её лица. Оно было постоянно озабоченным. Но однажды он увидел её бегущую вприпрыжку и очень веселою. Он, преодолев робость, подошёл к ней и спросил, как дела. Девушка с широко открытыми глазами сообщила ему, что бабушка пошла на поправку, что она получила заказ в очень богатом доме, благодаря рекомендациям старых и опытных белошвеек, что она может отдать теперь ему долг, так как получила очень большой аванс от молодой барыни, пожалевшей её в большом горе. Парень стал отказываться, но девица настояла: «Иначе мы не будем друзьями...»

Девица попросила его немного подождать. Не прошло и пяти минут, как девушка вышла из дома, неся в руке маленький свёрсток. Подойдя к парню, она осторожно развернула свёрток, бережно достала из него содержимое и отдала долг юноше бумажными деньгами, добавив к ним немного мелочи.

«Пересчитайте, пожалуйста», - сказала она, глядя на него доверчиво.

«Да я знаю, что Вы не обманываете», - сказал он взволнованно.

Он с удивлением подумал, что ему ни разу не приходила в голову мысль перевести деньги в бумажные купюры. Он даже никогда не думал, как воспользовался бы этими деньгами в дальнейшем.

Девушка засунула руку в карман, пошарила в нём рукой, затем достала сжатую в кулачок руку из кармана, протянула кулачок впереди себя.

«А вот ваш перстень», - разжав кулачок, сказала она.

«Оставьте его себе в залог нашей дружбы,» - промямлил растерянно молодой человек. Ему почему-то очень не хотелось, чтобы перстень вернулся к нему назад.

Девушка стала возражать. Но молодой человек стал её умолять забрать этот перстень на память в залог их дружбы, так как сам он всё равно не может носить его.

«Почему?» - удивлённо сказала девушка.

«А он мне ни на один палец не лезет», - придумал правдоподобный ответ парнишка.

«Хорошо! Я буду его всегда носить на руке!» - торжественно сказала благодарная девушка.

Парень заколебался.

«Можно ли носить ворованное открыто на руке?» - подумал он.

Но девушка ему очень нравилась, что он не решился отказать ей в этой просьбе.

На следующий день, возвращаясь с выполненным поручением, парень встретил свою зазнобу там, где меньше всего ожидал её увидеть. Она выходила из особняка мужа младшей дочери хозяйки. Сердце у него ёкнуло. Он пошёл вслед за девушкой, соблюдая некоторое расстояние, чтобы девушка не заметила его.

Когда она направилась к двери дома, парень окликнул её. Она обрадовалась и улыбнулась ему.

«Как здоровье бабушки?» - спросил он после короткого приветствия.

«Хорошо! Ходит по дому, вон она на балконе стоит!» - сказала девица, указывая рукой на старуху, которая сурово сказала ей: «Домой!»

«Сейчас, бабушка! Подожди минуточку - это ведь благодетель наш!» - крикнула девушка. Лицо старушки потеплело.

«Да, барыня очень заинтересовалась вашим перстнем. Я сказала, что перстень покойной матери моего благодетеля, она расспросила меня подробно о вас. Просила нас вместе нанести визит».

«Я очень занят. Как-нибудь при случае...» - с ужасом промямлил парень и побежал куда глаза глядят.

Словно обезумев, юноша носился по городу, потом решил бежать. Но куда? Надо продать ростовщику ожерелье. Этих денег хватит на первое время. О документах в силу своей неопытности он даже не думал.

Когда стемнело, он через забор со стороны соседского барского дома залез в сад. Выкопал старой лопатой сверток с ожерельем, потихоньку проник в каморку, боясь разбудить прислугу. Вымылся у ручья, почистил платье и пошёл, куда глаза глядят, тёмными закоулками.

Под утро он оказался далеко от дома хозяев. Этот район он знал очень плохо. У какой-то благообразной старушки он расспросил про ростовщика. К полудню он нашёл, наконец-то, ростовщика.

Ростовщик внимательно осмотрел ожерелье, спросил, откуда оно у молодого человека. Юноша ответил, что купил. Ростовщик сказал, что сходит за лупой. Вернулся он минут через десять, осторожно открыл окошко и спокойно произнёс: «Это ожерелье принадлежит графине NN. Я вызвал полицию и послал за графиней. Вы купили ворованную вещь. Парня как-будто молнией прошило. Он метнулся к двери, но вдруг остановился как вкопанный. Перед ним из ниоткуда выросла тёмная фигура, лицо выросшего как из-под земли человека было плохо видно. Но голос прозвучал очень чётким вопросом: «Помнишь копеечку?!..»

Странная фигура опустила руку в карман, достала что-то из кармана, протянула раскрытую ладонь молодому человеку.

На ладони лежала маленькая блестящая копеечка...

Прежде, чем пересказать вторую сказку, которую мне рассказывал дед в далёком детстве, необходимо сделать небольшое отступление.

Мой дедушка очень верил в Бога, но недолюбливал православных священников – попов. Перед своей смертью, он просил свою жену, мою бабушку, попов домой не приглашать, сказав: «В Бога верю, а попов не люблю».

Так вот вторая сказка как раз о попах. Но из содержания сказки становится ясно, что некоторых попов мой дедушка уважал.

Сказка необычная и очень увлекательная.

Она называется «Как горе приводит человека к счастью». Ну что ж приступаю к рассказу второй сказки.

Как горе приводит человека к счастью

Один купец облюбовал на рынке в чужом городе коня. Очень он понравился ему, но смущала купца странная ситуация: конь хорош, а цена невелика, и почему-то хозяин, продающий его по сравнительно низкой цене, никак не мог найти покупателя.

Три дня жил в городе купец, три дня ходил на рынок, любовался на скакуна, но покупать не решался. Но перед самым отъездом домой всё-таки решился на покупку.

Пришёл поторговаться. Продавец уступил ему в цене и снизил её вполовину. Купец, с одной стороны, насторожился, а, с другой стороны, как торговый человек, очень обрадовался дешёвой сделке. Когда продавец подвёл купцу коня, держа его под уздцы, то, передав скакуна новому хозяину, сказал странные слова: «Бери коня и горе моё в придачу...»

Купец краем уха услышал сказанное, но не предал этим словам особого значения и сразу вместе с тремя товарищами отправился в дорогу. В первую же ночь пришлось заночевать в дремучем лесу. Погода жуткая: всю ночь выла метель, и волки, кружившие вокруг купеческого стана, выли ей в унисон.

На утро на всех обозах лежал метровый слой снега. Двигаться вперёд стало страшно, так как предстояло ещё суток трое перемещаться лесом даже при хорошей дороге.

Посовещался купец с приказчиками и решил возвращаться назад, чтобы в городе переждать бурю. Но и это оказалось делом нелёгким. Уже третьи сутки в пути, а городских стен всё не видно. На четвёртые сутки на купеческий обоз напали разбойники, убили приказчиков. Сам купец еле уцелел, забравшись на верхушку крупной раскидистой ели.

Увели грабители лошадей с возами в глухой лес. Остался купец без денег, без пищи, без сотоварищей. Лес гудит в бурю. Верхушку ели мотает из стороны в сторону от резких порывов ветра. А спускаться страшно: внизу сидят вокруг дерева волки и воют.

К утру буран немного утих. Замёрзший купчишка решил потихоньку спускаться вниз. Спрыгнул с нижней еловой лапы и увяз по пояс в сугробе. Что делать?

Вдруг слышит за спиной ржание. Повернул голову назад и видит коня, купленного пять дней тому назад на рынке. Тут он сразу вспомнил слова продавца о «горе в придачу». Отругал себя за то, что погнался за дешевизною. Но что уж теперь делать?.. Пришлось вместе с конем, держа его за хвост, в город возвращаться.

Чуть живой добрался купец до городских стен и сразу повёл коня на базар. Но, видимо, в маленьком городке все знали дурную славу про коня. К нему даже прицениваться никто не подходил.

А есть-то надо что-то. Оставил он коня на базаре и пошёл искать работу. Но никто его нигде в работники не берёт, так как он очень исхудал, да и одежда на нём вся порвалась за дни сплошных мытарств.

Наконец, его взяли работником на скотный двор в одной из ближайших к городу слобод, где он убирал хлев и кормил скотину. Только он устроился на работу, так тут же его злосчастный конь объявился. Как он не прогонял его, а он всё рядом ходит.

Наступила весна, стал купец работать пастухом: пасти овец и коров в окрестностях города. И конь его, носитель несчастья, рядом ходит.

Как-то раз, когда купец-пастух погнал скотину к озеру на водопой, то увидел небольшой костерок, разведённый солдатом. Подошёл он к костру, заглянул в котелок и видит, что в воде кипящей только травинки мелькают.

- Худо твоё дело служивый? - спрашивает купец-пастух у солдата.

- Да не очень уж и худо. Скоро до своей деревни доберусь: она рядом. Видишь, под горой стоит? - говорит солдат.

Купец-пастух предложил солдату имеющиеся у него харчи. И стали они вместе хлебать из котелка да разговоры вести. Солдат рассказал о сражениях, в которых участвовал, купец о брошенной в дальних краях семье.

Солдат удивился: «Как это так! Преуспевающий когда-то купец и в таком жалком состоянии оказался?»

Купец, рассказав служивому о случившемся с ним несчастье, показал рукой на окаянного коня. Солдат не поверил купцу. На что купец-пастух очень обиделся и в сердцах сказал:

- Не веришь? Вот и забирай этого коня себе и горе моё в придачу!

Солдат очень обрадовался, поблагодарил купца, сел на коня верхом и поскакал в родную деревню.

Когда солдат въехал на красавце-коне в родную деревню, то все её жители высыпали на улицу, чтобы полюбоваться на всадника и коня.

Уже вечерело. Солдат стал подъезжать к дому иноходью, не спеша. Вдруг у самых ворот ветхой солдатской избушки конь встал на дыбы и сбросил всадника наземь.

Солдат не ожидал от коня такой выходки, застигнутый врасплох, упал со скакуна неудачно на землю и сломал себе несколько рёбер, еле-еле дополз до крыльца и на крыльце лёг помирать.

Соседи чувствуют, что служивый на ладан дышит, пошли звать попа, чтобы исповедовать и соборовать солдата.

А поп и приход в этой деревни были богатые: у попа была красавица-жена - попадья, сын, который обучался в семинарии в большом городе, да дочь-красавица. Поп отличался жадностью и скупостью, поэтому местные крестьяне в целях экономии некоторые требы ходили справлять в другие приходы, хотя это всегда очень осуждалось. Но куда деваться? Нищета и ни на такие грехи толкает.

Поп без особого удовольствия пошёл исповедовать и соборовать служивого. Тем более, что его дом стоял на другом конце деревни. Зайдя хмурый, очень неприветливый во двор к умирающему солдату, он быстро исполнил все требы и с угрюмым видом спросил:

- Что подашь, служивый, церкви?

На что почти бездыханный солдат ответил: «Бери коня да горе моё в придачу...»

Жадный поп не придал произнесённым словам солдата никакого внимания. Взял коня под уздцы и повёл в церковный двор.

В эту ночь в доме попа случился пожар. В огне пожара погибла попадья. Сам поп с дочкой выскочили из дыма и огня в одном нательном белье. Дом и всё подворье поповское сгорели дотла. Крестьяне еле-еле отстояли церковь от огня.

Поп стал жить с дочкой в бедной сторожке. Сторожа рассчитали, так как сторожить стало нечего. И хотя поп уже много не взыскивал за требы с крестьян, но на службы в храм еле-еле привлекал крестьян. Людей как отрезало от прихода.

Поначалу поп очень переживал из-за того, что его поповская дочь в такой нищете живёт. Но потом быстро стал опускаться: не мылся, не стригся, - только молился. Но Бог как будто не слышал его молитв. Конь, в отличии от всей скотины, не сгорел вовремя пожара, но стал не нужен бедным хозяевам и ходил приблудный в окрестностях деревни.

А солдат не помер. Отлежался на крыльце, стал потихоньку передвигаться с посохом, а потом и без посоха стал по двору ходить, занялся ремонтом дома, посадил овощи в огороде и стал упорно в нём работать с утра до ночи.

Как-то раз, когда солдат полол в огороде бурьян, увидел он как мимо его дома проезжает обоз, а возницей на этом обозе восседал купец-пастух. Окликнул его солдат. Купец слез с козел и стал расспрашивать служивого про житьё-бытьё. Солдат рассказал купцу о своих злоключениях.

Купец очень расстроился: стыдно ему стало перед солдатом, так как он посчитал себя виновником всех его несчастий. И решил купец позвать солдата в сотоварищи, предложил служивому заколотить опять все окна и двери и поехать с ним в родной город купца помогать ему в торговле.

Солдат так и сделал. Перед дальней дорогой решили они заехать в местную церковь за благословением на долгий путь.

Подъезжают к крыльцу, а из дверей церкви выходят старый дряхлый поп и его дочь-красавица в лохмотья одетая.

Получили сотоварищи благословение и отправились в дорогу. Добрались быстро, торговля пошла бойко. Солдат, став приказчиком у купца, разбогател. И предложил ему купец открыть своё дело в деревне. Купец решил поручить ему скупать товар в окрестных деревнях, чтобы самому приезжать уже за готовым обозом.

Солдат согласился, приехал в родную деревню, пошёл в церковь, смотрит двор пустой, только конь-красавец ходит по двору. Солдату очень приглянулась поповская дочь. Да и совесть его мучила. Ведь отданный конь, возможно, и довёл поповскую семью до такого нищенского состояния.

Подошёл он к крыльцу церковному, поднялся по ступеням, открыл дверь и видит подметает пол в церкви какая-то нищенка. Он поповскую дочь сразу и не признал. Подошёл приказчик к девице и спросил её: «Где поп?»

- В алтаре молится, - отвечает поповна, покраснев от волнения, и спрашивает у пришедшего: «А зачем он Вам?»

- Хочу тебя сватать красна девица, если я тебе люб, - делает предложение поповне солдат.

- Да люб ты мне, мил человек, но я бесприданница, нет за мной ничего, - ещё больше тушуется бедная девушка.

- Раз согласна – зови отца, - просит поповну приказчик.

- Батюшка! К тебе солдат пришёл меня сватать, - окликнула попа поповна.

Из алтаря вышел согбенный старик-поп и говорит:

- Бери, мил человек, мою дочку в жёны, если она тебе по сердцу, да коня в приданное.

Но слов «и горе моё в придачу» поп не добавил. Тут же и повенчали молодых. И вышел солдат-приказчик из церкви с женой, и конь за ними следом. Крестьяне их поздравили, счастья пожелали.

И зажил солдат с женой-красавицей дружно да богато. Купец из дальнего города только и поспевал приезжать к ним за обозом.

В скором времени к попу приехал попович с молодой женой. Он закончил семинарию и вернулся в родной приход.

С появлением молодого попа стали крестьяне, как прежде, ходить в церковь. На службу стало столько народу приходить, что яблоку негде было упасть в храме.

А старик-поп ушёл в пустынь и стал жить в ските да молиться день и ночь. Стала деревня процветать и богатеть. Приход в этой деревне стал самым богатым на всю округу.

Попович с солдатом-приказчиком в батюшке души не чаяли, часто ходили к нему в скит. Звали его вернуться в деревню на старости лет. А он благодарил детей, но оставался жить один в ските, объясняя детям, что здесь через горе он познал истинное счастье в общении с Богом да в благочестивых размышлениях о Нём, благодарил солдата за то, что тот открыл ему глаза на истинные ценности в этом мире. Служивый, в свою очередь, благодарил попа за то, что тот не согнулся от горя духовно, отмолил свалившееся на семью горе и пережил его, а не передал бездумно и безжалостно первому встречному.

На что старый пустынник всегда говорил: «Без горя и счастья не видать».

Дети пустынника и местные крестьяне соглашались с ним, говоря:

- Горя бояться – счастья не видать!

У моего дедушки Серёжи много было в жизни горя, но он никогда не унывал.

Он воевал в первую мировую войну от звонка до звонка.

Потерял из-за несчастного случая сына-первенца.

Очень пострадал из-за раскулачивания отцовской семьи.

Семь месяцев валил лес, в ожидании суда по расстрельной 58Б статье. Спасло его невинного от расстрела чудо.

В начале войны от голода и холода чуть не умер на окопах. Из-под Ржева без сознания, почти бездыханного, опухшего от голода, на себе волоком притащил его домой сосед.

Четыре месяца он не мог прийти в себя от болезни.

Как только поднялся с постели - сразу вышел на работу.

На войне у него погибло два зятя.

Единственный сын пришёл с войны инвалидом.

В мирное время молодой овдовела и младшая дочь.

Но мой дедушка никогда не унывал. Помогал внукам и детям. И очень любил жену. Несмотря на невзгоды и беды прожили они очень дружно. Все его пятеро детей выросли очень порядочными людьми. Да и внуки редко огорчали. Возможно, так счастливо сложилась в главном его жизнь от того, что к себе он был очень строг, а к людям очень снисходительным.

А, главное, он умел простую, будничную, порою серую жизнь превращать в прекрасную сказку. Видеть красивое, весёлое в обычной жизни было дано ему от природы вместе с великим даром рассказчика.

Дедушка слыл среди всей маминой родни исключительно не притязательным во всех отношениях человеком. Обладая необыкновенно развитым чувством юмора, он умел даже в самые трагические моменты своей жизни поднимать людям настроение. Отличаясь большой страстью к чтению и прекрасной памятью, дед был всегда интересен людям и при этом считался на редкость не надоедливым человеком.

Он умер рано на 64-м году жизни в далёком 1956 году, похоронен на Вышне-Волоцком кладбище. Я каждый год 18 марта поминаю дедушку. Он никогда и ничем о себе не напоминал.

И вот на 35-м году после своей кончины дедушка впервые приснился мне холодной ноябрьской ночью 1990-го года в полнолуние.

Сон был очень долгим и потряс меня до глубины души.

Мой дедушка худенький, черно-волосенький с карими выразительными глазами сидел на белом камне на золотом пляже Адриатического моря и с грустью, нет, точнее, с жалостью смотрел на меня.

Потом неожиданно, так только бывает во сне, начался бой. Сражались красивые молодые парни с оливковой кожей и с огромными голубыми глазами в густых чёрных ресницах. Они стреляли в друг друга из автоматов. Иногда дело доходило до рукопашного боя. Кровь лилась рекой. В этом бою люди гибли мгновенно. Они падали, падали, закрывая своими гибкими молодыми телами золотистый песок пляжа. На всех воинах была надета хлопчатобумажная форма цвета хаки, покрытая разноцветными пятнами: коричневыми, оранжевыми, голубоватыми, серыми. Из такой же ткани были сделаны их кепки с длинными плотными козырьками. На ногах у солдат надеты бутсы. Такой военной формы я раньше не видела на наших солдатах. Но эти убивающие друг друга парни оказались гражданами Югославии. И война, которая происходила на моих глазах во сне, выглядела со стороны, как гражданская. Бойня происходила рядом с нами. Но солдаты не видели нас с дедушкой. Сколько часов происходила битва трудно сказать. Но то, что она была долгой и кровопролитной, я точно помню. Я не осознавала, что всё происходит во сне. Я искренне жалела корчащихся от боли в конвульсиях молодых воинов. Кровь у них хлестала изо рта, груди, живота, рук, ног, спины. Она струилась густая и алая, как сок клюквы. Её капли горели на золотом песке пляжа Адриатического моря, как самоцветы: рубины, гранаты, агаты, кораллы.

Когда битва закончилась, и среди солдат не осталось в живых ни одного человека, дедушка сказал, что я должна похоронить всех погибших до заката. Если я не успею похоронить хоть одного из них, то в Югославии разразится страшная гражданская война, и в результате страна распадётся на несколько малых государств. И я начала их хоронить, разгребая песок ближе к морю руками, так как морская вода делала его рыхлым. Я хоронила и хоронила воинов, таская на себе тяжёлые трупы. Но вдруг я спохватилась: «Как их потом будут отыскивать родственники?» И после этого внезапного озарения, я решила выкопать у всех захороненных ребят головы. Головы в кепках торчали над песком как какие-то экзотические растения. Но потом кепок стало не хватать. И непокрытые головы с открытыми глазами, торчащие над золотым песком, выглядели жутковато. Мне почудилось в этих не покрытых вихрастых головах похороненных парней, торчащих над песком солнечного пляжа, что-то кощунственное и диковатое. Я побежала в город и купила в ближайшем киоске у какого-то югослава много-много упаковок с целлофановыми пакетами.

Раздобыв пакеты, я стала их надевать как мешки на головы погибших в бою ребят.

Огромное красное, вернее сказать, кровавое солнце стало уходить за горизонт. Вот оно уже погрузилось наполовину в оранжевый блестящий песок.

Дедушка стал помогать мне, бегая как заводной с трупами. Но их было так много... Когда солнце полностью скрылось за горизонтом, не похороненными осталось лежать на песке треть тел погибших в жутком и необъяснимом по жестокости бою. На чёрном небе загорелись яркие звёзды, и бордовая луна повисла у меня над головой. Только к рассвету мы с дедушкой сумели похоронить последнего солдата. Когда яркие утренние лучи солнца осветили пляж, то я увидела, что песок от крови солдат стал красным. Самое удивительное в этом мрачном зрелище было то, что головы солдат заполнили всю территорию пляжа, не оставив, ни одного свободного от захоронения клочка песка на огромном пляже. Я только удивилась, глядя на это страшное кладбище, как я сумела с пожилым человеком менее чем за сутки придать земле столько мёртвых тел.

На это жуткое зрелище стало невыносимо смотреть, и мы с дедушкой направились к городу через свежее кладбище. Я с жутью осознавала, что мы наступаем на тела солдат, чуть прикрытые песком.

Дедушка с укоризной мне сказал: «Что ж ты, внученька, не справилась с заданием: не успела всех воинов придать земле? Ведь все те, кого ты не сумела похоронить во сне, умрут в реальной жизни в Югославии. Похоронила бы их всех в виртуальном мире, и не было бы войны...»

Мне стало очень страшно и очень стыдно, когда я услышала такие осуждающие слова в мой адрес. Я вдруг поняла, что впервые в жизни не выполнила порученное мне задание. А оно, наверное, являлось самым ответственным изо всех когда-либо порученных мне в жизни. Но в тоже время до меня смутно стало доходить, что всё происходящее во сне. Надо только проснуться, и мозг забудет этот приснившийся ночью кошмар.

Но вдруг дедушка завёл со мной разговор на совершенно другую тему. Он начал говорить со мной о дальнейшей моей судьбе: «Ты не расстраивайся, внученька, - жизнь тебя ждёт тяжёлая... Детей ты вырастишь не для себя. У тебя будут очень хорошие внуки, и их будет очень много. Они прославят тебя и свою Родину, но ты не доживёшь до этих приятных моментов в их жизни, хотя проживёшь очень долго. Старость у тебя будет одинокая и очень счастливая. И, вообще, жить ты начнёшь только с 58-ми лет. Ты объездишь весь мир, встретишься с очень интересными людьми. Но всегда будешь искать изоляции и одиночества».

Мы медленно поднимались в гору. Очень усталые и отрешённые мы встретили огромную толпу рыдающих женщин. Они спросили у нас, где похоронены их дети. Я не поняла их вопроса, а дедушка им показал рукой в сторону моря. Эта огромная воющая толпа побежала как табун каких-то безобразных существ, напоминающих кенгуру. Я проснулась от ужаса до рассвета и с радостью ощутила всем сердцем и душой, что весь происходивший со мной ужас не реальность, а всего лишь только страшный сон.

Посмотрев на мирно спящего со мной рядом мужа, я тяжело вздохнула.

Ужас, пережитый во сне, никак не уходил из моего воспалённого сознания.

Я вдруг поняла, что я и весь мир переживёт какую-то серьёзную катастрофу. Но цивилизация не погибнет – раз я буду долго жить. Но мне вдруг стало так страшно из-за моего счастливого одиночества. И было обидно, что девочек своих я выращу не для себя. А для кого же? Чтобы себя успокоить я решила, что для очень хороших мужей. Мои девочки будут с ними так счастливы, что им будет ни до меня. И ещё я очень обрадовалась, что у меня будет много внуков.

И хоть дедушка мне лично не предсказал ничего плохого, я поняла, что во сне он пришёл меня предупредить...

Столько было непонятного в его предсказаниях. Одинокая счастливая старость?.. А разве такая старость бывает?.. Я объеду весь мир... Странно даже? Я ведь не имею особой страсти к путешествиям...

После этого сна из моей жизни ушла безмятежность. Кроме того, я почти физически почувствовала какую-то неотвратимость, с которой даже не стоит бороться.

В этот же день в обед я рассказала сон маме и пожалела об этом.

Мама после моего рассказа стала очень задумчивой и даже расстроенной. Единственно о чём я не стала говорить ей, что у меня будет одинокая старость, и что детей я вырастила не для себя.

Образ дедушки милый, добрый, мудрый много дней стоял перед моими глазами днём.

Но ночью он куда-то ускользал. И я почувствовала, что он мне больше никогда не приснится.

Видимо, все эти годы дедушка опекал меня, а теперь больше не сможет этого делать.

Поэтому, как мог, дед предупредил меня?

Кроме того, дедушка во сне объяснил мне, что я не выполнила своего главного предназначения в жизни, и что после этого будут серьёзные последствия.

Я решила больше не метаться, сосредоточиться на своём внутреннем мире и выполнять очень качественно любую работу, которую в дальнейшем поручат мне.

Я поняла, что перешла какой-то рубеж, после которого уже нельзя бежать от ответственности.

И я решила принимать жизнь только такою, какая она есть. Я осознала, что часто буду прятать голову в песок, как страус. У меня просто нет другого выхода, чтобы выжить.

И ещё я поняла: как сильно люблю своих дочек, как привязана к ним. Что ж я, наверное, буду из последних сил им отдавать всё, что могу, пока они будут рядом, пока ещё будут нуждаться во мне. Но я так же с горечью осознала, что ради их счастья я не стану ни их привязывать к себе, ни сама привязываться к ним. Так как я должна поднять и поставить их на ноги для других.

О муже я тоже стала думать с некоторой растерянностью. Я очень хорошо относилась к нему. Если он не должен доживать со мной, то пусть уйдёт куда-то. Я не хотела его смерти... Он был намного моложе меня. Пусть где-то без меня живёт долго.

С моей любимой сестрой мы уже сейчас живём в разных городах... Так что и разлучать не надо...

Перед моим взором часто возникло видение: пляж с торчащими головами. И меня охватывало чувство горькой вины перед югославскими парнями, которых я не успела похоронить до заката, пусть даже во сне. Стыд, что я не выполнила свой долг в виртуальном мире, мучил меня.

А, может быть, это очень хорошо, что, благодаря сновидению с участием в нём дедушки, со мной страшные события произошло во сне, а наяву горе обойдёт меня стороной. И надежда, что если я буду терпимее к людям в реальной жизни, не даст мне шанс уйти от главного моего предназначения в реальности. Надо быть строже к себе, легко прощать обиды, и постоянно осознавать, что ты на земле не случайна и каждый твой шаг на этой планете важен и для тебя, и для окружающих тебя людей, и для жителей всей планеты, а, возможно, и для всего мироздания.

Но, всё же я думаю, что хорошо, что это произошло в виртуальном мире, а не в реальном. Пережив стыд, что я не выполнила свой долг во сне, я в реальности стала намного осторожней относиться к порученной мне работе и никогда не отказывалась даже от невыполнимых, на первый взгляд, заданий.

А, может быть, чересчур осторожная, я стала опасна родным, близким и обществу в целом. Ничто, как страх, не может лишать личность свободы. Возможно, наоборот, стоит меньше задумываться о проблемах и надо переживать о них только в режиме их постепенного поступления в твою судьбу. Ведь человеческая жизнь на Земле в конце концов заканчивается физической смертью... И в самом финале, на Страшном Суде узнаешь, что в результате чрезмерного рвения, ты и потеряла человеческую душу. Ведь в тринадцатой Суре Корана написано, что именно благими намерениями устлана дорога в ад. Наверное, самое главное для человека, живущего на нашей планете, до последнего его вздоха, не потерять совесть. То есть, прожить жизнь на земле, как мой дедушка, честно, скромно и достойно. Царство небесное Рабу Божьему Сергею и Вечная ему Память.

Ноябрь 1990 г.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ И ОПАСНОСТЬ В НОВЫХ ЗНАКОМСТВАХ

Посвящается покойной и её подруге

Сегодня похоронили прекрасную, очень умную и красивую женщину. День её похорон был одним из самых сложных в моей жизни. Знала я эту женщину мало, но она сыграла огромную роль в моей судьбе. Мне теперь кажется, что она была послана мне Богом как серьёзное испытание.

Мы жили с папой вдвоём. Я редко отлучалась в свободное время из дома, так как чувствовала, что папе одному плохо.

В последнее время папа не любил, когда к нам заходят соседи и знакомые. Он любил быть дома только со мной или с моими подругами, или с моей дочкой.

Поэтому я старалась надолго не отлучаться, только в баню или по делам.

Но если мне случалось быть в центре города, то хоть на полчасика я забегала к своей закадычной подруге, которая была на пенсии и часто бывала днём дома.

Так было и в день моего знакомства с покойной. Я получила в мастерской на Карла Маркса отремонтированную обувь и побежала к подруге.

Когда я позвонила, дверь мне открыла очень возбуждённая подруга, сказав, что я очень кстати.

Я быстренько разделась и прошла в её комнату. За столом, уставленным яствами, сидела она - красивая и благодушная. Она вся как бы светилась. Золотисто-рыжие волосы были уложены и скручены в тугой узел. На висках, затылке, шее из этой копны выбивались тугие, породистые завитки. Лицо тонкое, изящное, задумчивое, тихое, как у полячек-аристократок. Самовязанная пастельного тона кофта облегала её стройную фигуру. Руки и ноги - очень изящные, голос - тягуче-певучий, такой нездешний. Взгляд голубоватых глаз - ласкающий, какой-то приторно-сладкий, не совсем сочетающийся с изысканными манерами, но непошлый.

Женщины отвели поминки по умершему второму мужу моей подруги. Они уже были на кладбище, просмотрели фотографии, посидели за столом. И тут пришла я. Наверное, как в дальнейшем показала жизнь - некстати.

Подруга достала вторую бутылку водки, и мы стали медленно, маленькими порциями водки поминать мужа подруги. Потянулся спокойный, незатейливый разговор, из которого я поняла, что моя подруга и эта женщина когда-то очень хорошо дружили. Но потом моя подруга вышла замуж за мужчину этой женщины. Эта женщина и подругин муж были художниками.

Подруга мне показала картину, висящую в коридоре, объяснив мне, что нарисовал её муж.

Я давным-давно обратила внимание на это солнечное полотно с золотистыми пушистыми соснами, но всегда стеснялась спросить подругу о происхождении этого произведения искусства. Мы постояли, посмотрели в задумчивости на картину и стали собираться по домам.

Мы с подругой проводили бывшую пассию подругиного мужа до перекрёстка и любезно распрощались. И подруга пошла меня провожать, так как ей со мной по пути: в ближайшее время ей нужно было забрать домой из гимназии внучку.

По дороге подруга рассказала мне, что эта женщина, её второй муж и она - Скорпионы. Что сегодня её второму мужу година - тридцать лет со дня смерти. Что через несколько дней ему бы исполнилось 60 лет, и бывшей его пассии тоже будет в ноябре 60 лет.

«Напиши ей стихи к юбилею, у неё своя баня в частном секторе. Ты возьмёшь стихи, я - бутылочку, и пойдём к ней в баню париться», - предложила подруга.

Я написала к юбилею этой женщины хорошие стихи. Они впоследствии вошли в сборник стихов «Одна любовь», но в баню с подругой мы так и не собрались. Передала ей стихи подруга или нет - я не знаю.

Вскоре я уехала на юбилей к родной сестре и совсем забыла о своей новой знакомой, которую я мысленно про себя назвала колдуньей, хотя ничего зловещего в её облике не было.

Мы с подругой никогда не вспоминали об этой женщине, но после этой роковой встречи я почувствовала, что в наших с подругой отношениях что-то изменилось. Хотя я абсолютно уверена, что они между собой обо мне ни разу и словом не обмолвились.

Подруга всё чаще и чаще стала относиться ко мне с оттенком лёгкой иронии, а впоследствии и с пренебрежением.

Я не обижалась на неё, так как она была очень хорошим человеком, а моя рассеянность вполне могла вызвать в любом человеке чувство иронии.

Как-то через год, кажется, подруга в разговоре обмолвилась, что бывшая пассия её мужа и мой однокурсник ездили вдвоём на юг. Я отнеслась к этому сообщению весьма равнодушно, так как ни эта женщина, ни мой однокурсник меня совершенно не интересовали.

Ещё через год подруга пригласила меня к бывшей пассии своего мужа в баню, сообщив по дороге, что у этой женщины обнаружен рак лёгких.

Когда мы пришли к ней в частный дом, баня была уже натоплена, и был накрыт богатый стол.

Женщина выглядела очень хорошо, была приветлива и улыбчива. Из бани я пришла первая. Она усадила меня за стол, и мы долго беседовали. Она спросила меня, с кем я живу. Я ответила, что с папой. Затем она поинтересовалась, есть ли у меня мужчина. Я ответила, что нет. На что она сказала: без мужчины жить скучно. Я ответила, что у меня из-за мужчин всегда бывают одни неприятности, что я была два раза замужем и оба раза неудачно. «Как же ты можешь жить вообще без мужчин?» - спросила она задумчиво. «Ну, уж если безвыходное положение, то прошу этих двоих. Не было случая, чтобы тот или другой не поддержали меня», - ответила я, растерявшись.

Действительно, ни первый, ни второй мужья не отказывали после развода мне в моих просьбах. Возможно, они делали мне всё с превеликим неудовольствием, но всегда всё делали.

«Знаешь, а я очень любила общаться раньше с мужчинами, я всегда испытывала от этого такое удовольствие», - задумчиво сказала собеседница.

Я, в свою очередь, вспомнила свои отношения с мужчинами, и волосы на голове у меня сразу зашевелились от ужаса.

Я ответила ей, что не испытываю особой теплоты к этим отношениям.

Тут прибежала подруга из бани, села за стол, а я заторопилась. У меня была назначена встреча, чтобы идти в театр. Но меня попросили не говорить никому об этом нашем выходе в свет.

Я собрала все свои мешки с банными принадлежностями и побежала к театру.

Через несколько дней от нашей общей подруги, с которой я и ходила в театр, я узнала, что моя приятельница сообщила ей слова бывшей пассии её мужа. Оказывается, я хвасталась перед ней наличием у меня двух мужиков.

Честно говоря, я сначала не поняла, о чём она мне сказала. Я решила, что женщина, у которой мы мылись, просто сказала, что у меня было два мужа, считая, что моя подруга не осведомлена в этом вопросе. Но когда моя собеседница добавила к этому, что подруга думает, что с одним из них я ходила в театр, то я, расстроившись, спросила: «Ну ты-то знаешь, что в театр я ходила в субботу с тобой?»

«Да-да, конечно! И я просила тебя об этом никому не говорить», - добавила она неуверенно.

Мне как-то так стало неприятно:

Пассия её второго покойного мужа посеяла столько подозрений у моей когда-то самой близкой подруги, что наша дружба оказалась под угрозой развала.

В ноябре-месяце прошлого года мне сообщили о моём сокращении. Но так как пенсию выдают не сразу, я до назначения пенсии решила устроиться по временному договору на вторую работу. И январь-февраль работала на двух работах. Моя подруга часто звонила мне, но никогда не заставала дома. Тогда-то она сказала нашей общей подруге, что я как мартовская кошка. Меня очень обидели эти слова, так как я никогда таким высказываниям не давала повода, но я обязана была молчать.

Как только я получила первую пенсию, я сразу уволилась с дополнительной работы. Вскоре меня сократили.

У меня появилось много времени, чтобы общаться с подругой. Но отношения наши никак не складывались. Она постоянно меня в чём-то хотела уличить. Каждое моё слово подвергалось сомнению.

Я постепенно стала чувствовать, что попадаю в разряд людей второго сорта.

Я всегда молилась за всех членов семьи моей подруги: и живых, и усопших. Теперь, когда я говорила подруге, что ходила в церковь и заказывала службы для своих и для её родственников, то стала чувствовать, что ей это неприятно. Я несколько раз прямым текстом получала от неё резюме, что этого делать не надо, что её дочь ходит в церковь и всё-всё делает. Я очень хорошо почувствовала её брезгливость. Ей неприятно было, что такая женщина, как я, принимает хоть какое-то, даже косвенное участие, в жизни её родни.

В конце мая этого года я заболела в очень тяжёлой форме каким-то новым кишечным гриппом.

Так как у меня нет желчного пузыря и очень больной желудочно-кишечный тракт, то его расстройство я восприняла как весеннее обострение. Несколько дней я провалялась в постели, принимая альмогель, аллохол, панкриотин, бисептол, но никакого улучшения не было.

Моя дочь очень расстраивалась из-за моего здоровья и попросила после майских праздников хотя бы вызвать врача на дом. На страстной неделе позвонила подруга и позвала меня в баню, сказав: «Выезжай быстрей!» Дочка попросила меня не ходить в баню, но я так боялась обидеть подругу, которая для меня будет топить баню, что решила ехать. Но только я собиралась выйти из дома, у меня начинался сильнейший понос. Только через полтора часа я смогла выйти из дома.

Когда я приехала в баню, подруга уже домывалась. Я приоткрыла дверь и встретила взгляд, полный такой неприязни и ненависти, что, закрывая дверь, сильно повредила палец.

Я еле-еле разделась, еле-еле помылась, вышла из бани и чувствую - умираю. Я сказала подруге, что очень плохо себя чувствую, и она проводила меня до маршрутки. Как я добралась домой - не помню. Всю ночь меня било как в лихорадке, ноги сводила судорога, голова раскалывалась на части от боли.

Я почему-то вспомнила бывшую пассию подругиного мужа. Она смертельно больная выглядела лучше, чем я. Её лицо со сладкой улыбкой на устах проплыло мимо меня. Мне стало так страшно. Так страшно, что я боялась уже не дожить до утра.

С раннего утра по квартирам стали ходить дети. Я через силу вставала и раздавала им пасхальные яства. Постепенно я разошлась.

Часов в десять утра пришла дочка со своим кавалером, потом - соседи. Мы сфотографировались на память. Что интересно, проявив фотографии впоследствии, я не заметила на своем лице никаких признаков болезни. Гости немного расшевелили меня, и мне показалось, что я пошла на поправку. Убрав стол за гостями, я легла.

И только я задремала, зазвонил телефон. Мои подруги приглашали меня на Пасху в гости. Я ответила им, что лежу, что я не в состоянии сидеть за столом. На что они ответили: приезжай сюда лежать.

Я подумала, что сегодня Пасха: поеду-ка к подружкам. Может быть, Пасха наладит мои отношения с подругой.

Но я переоценила свои силы. Я еле-еле вползла на восьмой этаж, извинилась перед подругами и сразу легла одна в зале на диване.

Видимо, мой жалкий вид раздражал подругу. Она в конце-концов настояла на том, чтобы я села за стол, почему-то вязалась к каждой фразе и, в конце концов, припомнила всё от Адама и Евы до настоящего времени.

Я не выдержала и стала ей огрызаться. С чего начался скандал, я из-за очень плохого самочувствия не помню. Единственное, о чём помню - она меня уличала всё время во лжи.

В конце концов я поняла, что мне нужно срочно покинуть помещение, иначе в наши отношения ворвутся необратимые процессы. Чтобы наша дружба окончательно не рухнула, я, покачиваясь, вывалилась на улицу. Идти домой у меня не было сил.

Я вспомнила о приглашении Егуновых, кое-как перешла дорогу и, как пьяная, ввалилась к ним. Мы вчетвером посидели за столом: я, Нина Глушенкова, Слава и Оля. Видя, что на мне нет лица, они предложили мне лечь на диван. Я, по-моему, сразу отключилась, с большим усилием поддерживала разговор, а потом заснула. Проснувшись, я почувствовала силу и сразу собралась домой. Нина стала собираться вместе со мной.

По дороге Нина сетовала на своё горькое житьё. Я от всего сердца жалела подругу, но у меня не было сил даже выразить ей сочувствие.

Ночь была кошмарная, но я её пережила. Выздоравливала я очень медленно. Осложнения после этого гриппа, по-моему, во мне не прошли до сих пор.

Когда я выздоровела и стала выходить на улицу, то узнала, что в городе была эпидемия куриного гриппа. Я сама заразила дочь и мужа подруги. Они, по-моему, переболели еще тяжелее, чем я.

Вместе с болезнью ушла обида на подругу. Мне так хотелось, чтобы наши отношения с подругой были очень хорошими, но что-то так и не клеилось.

В конце сентября мы стали опять плотно общаться. Я, честно говоря, забыла все наши размолвки. Но что-то мешало и мешало нам дружить по-прежнему, хорошо и искренне. Недавно подруга позвонила мне среди дня и сказала, что идёт топить баню и приглашает меня помыться. Мне почему-то показалось, что я забыла дорогу и не найду дом с баней. Но подруга сказала, что она ждать не может, и добавила, что хозяйка была очень плоха.

Я тут же собралась, но кружила долго между домами, прежде чем нашла дом с баней.

Хозяйка выглядела хорошо и совершенно не была похожа на умирающую.

Подруга уже домывалась, когда я пришла в баню. Она не поверила мне, что я так долго не могла найти дом. Я даже не стала оправдываться. Наскоро помывшись, так как поиски отняли у меня последние силы, я поплелась в дом хозяйки. Она напоила меня чаем. Я подписала ей свою книгу и подарила. Хозяйке очень понравилось посвящение. Она сказала мне с благодарностью: «Читаешь, и жить хочется».

«Ну и живи», - сказала я ей с радостью. Она мило улыбнулась мне в ответ. Когда я выходила из дома, вещи и двери цеплялись за меня. Я очень сильно повредила руку. Кровь из раны текла у меня три дня. Я пожалела в душе, что пришла сюда.

Люся по дороге всё время говорила мне о плохом состоянии здоровья своей подруги. Я сказала, что, может быть, икона Серафима Саровского поможет ей. Я сегодня утром ходила в церковь «Неопалимая Купина» и прикладывалась к привезённой туда из Дивеевского монастыря иконе. Попросила себе конец в одночасье, чтобы никого не мучить. Я предложила её подруге сходить к иконе. Она сказала мне на это, что пойдёт, если сил хватит.

Моя подруга к приложению к иконам относится очень скептически. А я верю, я чувствую, какая на нас исходит благодать с икон. Как бы я не болела, придя в церковь, всегда чувствую улучшение.

Так сложились обстоятельства, что в субботу я опять прикладывалась к этой иконе, но уже не в этой церкви. Для себя я попросила только смерти в одночасье. Очень много просила для детей. И за больную знакомую просила. Просила Бога помочь ей. Просила о помощи, не знаю какой. Что она выздоровеет - это нереально. Значит, просила помочь умереть.

В воскресенье моя подруга позвонила и сообщила, что больную с сильными болями положили срочно в онкологию, что она очень мучается и всех проклинает, что родные говорят: «Всё это очень тяжело слушать», и что подруга сама собирается к ней идти. Я в ответ только и сказала, что никуда не пойду, так как боюсь её знакомой.

Мне было стыдно за моё малодушие, но я понимала, что не смогу заставить себя увидеть больную живой. Она внушала мне какой-то органический ужас.

Помимо моей воли рука взялась за перо, и я написала в блокноте:

К Богу

Прими к себе, Господь, Тамару

Без тяжких мук, проклятий, слёз.

Сними с неё посмертно кару

И пожалей её всерьёз.

Жизнь так сложна. Она красива.

Порою ветрена была,

Но без упрёков всё сносила

И многим здесь была мила.

Любила и с улыбкой светлой

К тебе взывала: «Бог, прости!»

Была талантливой кокеткой:

Ей помоги крест донести!..

12.10.2003 г.

Поздно вечером я позвонила подруге домой. Подошла её дочь. Она даже не знала об онкологическом диспансере ничего, не знала, где её мать. Подруга, видимо, до глубокой ночи осталась в онкологическом диспансере.

Я легла спать. В ушах долго звучал голос подруги, наполненный ужасом и безысходностью. Я сразу сказала подруге, что идти к больной во мне нет сил. Я знаю, что это великий грех - не посещать больного человека на смертном одре.

Тут же вспомнила о звонке Антонины Васильевны Репиной. Она звонила мне в субботу. К телефону подошла Наташа (меня не было дома). Антонина Васильевна, наверняка, очень нуждалась в моей помощи - просто так она не звонит по телефону никогда.

Когда Наташа сообщила мне о телефонном звонке, я не бросилась к телефону и не стала её расспрашивать, что случилось. У меня не было никаких душевных сил. Я решила подождать, когда она позвонит сама во второй раз. Я лежала одна в пустой квартире и думала про себя: «Какая я нехорошая, жестокая. Не сходила в онкологический диспансер с подругой, не позвонила Антонине Васильевне, редко встречалась с Антониной Петровной Антиповой, когда та была жива. Улеглась спать в десять часов, хотя нужно убирать квартиру к приезду сестры. Ведь она так любит домашний уют».

Мысли ползли и ползли. Я ворочалась с боку на бок. Больше всего мне было стыдно перед подругой. Когда болел мой отец, она была со мной всюду, ни на минуту не покидала меня, даже отца одевала со мной в госпитале ветеранов войны, когда он умер. А я побоялась идти с ней в онкологический диспансер.

Передо мной всплыло лицо больной со сладкой улыбкой на устах. Она была красивая, рыжая, сияющая, совсем не похожая на умирающую. И вдруг из сладчайших уст посыпались проклятья, проклятья и проклятья. Всё это говорилось нежным шелестящим голосом с улыбкой на губах, изысканно тонких. Мне стало опять очень страшно. Мне показалось, что передо мной лицо колдуньи. Затем передо мной всплыло лицо её брата. Во взгляде, в оттопыренных ушах мне почувствовалось тоже что-то потустороннее. Я так испугалась за себя: что за грязные мысли лезут в голову на ночь глядя? Я долго ворочалась, вспоминала маму с папой, вспоминала, как они кротко и спокойно приняли смерть. Никаких упрёков, никаких обид, только неловкость, что они оставляют меня здесь одну, без помощи и поддержки. Вспоминались последние мамины слова: «Всё! Это - конец! Но мы переживём это».

Вспомнилось растерянное папино лицо перед смертью, когда я махала около его рта полотенцем. И его слова: «Надя! Устала, отдохни!..» Я сейчас как на духу говорю: «Не было никакой усталости. Так бы и махала, и махала». А потом томительные часы, когда папа был в реанимации. Реанимация была расположена над моей палатой. Через вентиляционные трубы был слышен каждый вздох, каждый звук.

Мы с сестричкой с ужасом услышали, как замолчал осциллограф.

Через пять минут в палату вошёл дежурный врач и со слезами на глазах сообщил: «Ваш дедушка умер».

Может быть, если бы я сидела подле больной сейчас и держала в руках руку умирающей, она бы приняла смерть покойно? Но я поняла, что никакая сила не заставит меня идти к ней, я понимала, что за малодушие меня Бог накажет. Я представила подругу, сидящую около больной, и чувство предательства сдавило мне горло. Я решила, что завтра займусь выпуском книги «Сказы миллениума».

Ужасная ночь прошла. Наступило солнечное, чистое утро. И только я решила заняться выпуском книги, как позвонила подруга и попросила меня съездить в Карамзинку к врачам, лечащим брата умирающей.

Я представила лицо брата, подумала, куда мне нужно ехать, вспомнила, что дома у меня нет ни копейки, и решила - не поеду. Я стала отказывать подруге в её просьбе, твердя как молитву: «Не могу, не могу, не могу». У меня было такое чувство, что от боли моё сердце разорвётся.

Я уже готовилась выходить из дома, когда позвонила подруга. После разговора с ней я даже на секунду боялась задержаться в квартире, не приняв ничего сердечного. Выскочила из дома и побежала к трамвайной остановке. Всё, что было связано с умирающей от рака лёгких женщиной, наводило на меня ужас.

Если бы подруга попросила меня поехать к своей матери за сотню километров, я бы бросила всё, взяла бы взаймы денег и помчалась к ней на перекладных.

Усевшись в трамвае, я заплакала, достала записную книжку и стала в стихах молить о прощении:

Т.

Что же так, Тома,

Сердце тоскует?

Что за неясность

Покой мой ворует?

Что за неявная

Связь между нами,

Нитью невидимой

Меж берегами.

Омутом тёмным,

Омутом древним

Дышит скорбящею

Песнею древней.

И почему

Мое сердце болит,

Совесть усталая

Душу бодрит?

Просит покаяться,

Просит проснуться.

Просит назад

Хоть чуть-чуть повернуться.

Чур, меня! Чур, меня!

Сердце кричит.

Что за неволя

В мыслях свербит?

Мысли вразброд,

И горит искушение,

Что так тревожит

В это мгновение?..

У меня такое ощущение, что она мертва:

Что так мешает

Просто прийти,

Тихо сказав:

«Меня, Тома, прости!..

Слышишь, прости

За неясные мысли.

Я не пойму:

Почему грязно мыслю?»

Может быть,

Просто горе своё

Мне отравляет

Просто житьё.

Может, с дочуркою

Что-то случилось?

Что-то не пишет:

Долго не снилась:

Что ж мою душу

Три дня бередит?

Или умершее

Сердце не спит?

Сердце волнуется?

Что-то не так?

Просто от нас скрыла

Главный ты факт?

Я не узнаю

Теперь никогда?

Что ж приключилось

С нами тогда?..

13.10.2003 19.30

Т.У.

Я тебя совсем не знала:

Ты была стройна, горда:

В золотых лучах пылала

Твоя тайная звезда.

Не могла я в Карамзинку

Съездить, милый мой дружок:

С книгой выпала заминка:

Для изданья вышел срок.

Дорога мне эта книга:

Может, кто-нибудь другой

Для тебя протянет нити,

Даст душе твоей покой.

Эта справка, эта справка:

Знаю, вам сейчас нужней,

Но, поверь, так много страсти

В сказах сложных трудных дней.

Так хочу отдать я людям

Потаённые слова:

Да бюджет мой очень скуден,

От долгов болит глава.

Для меня дорога роскошь.

Дома я сижу теперь.

Знаю, что сейчас я брошу

Твоё горе на плетень.

Знаю, что тебя оставлю

Без копейки за душой.

Знаю, Тома, твёрдо знаю -

Грех беру на дух большой.

Может, кто-то всё-таки съездит

И устроит все дела?

И права, конечно, мама,

Что возмездье родила...

Её дочь всегда в метаньях,

На распутье каждый раз.

Вновь большое испытанье

Выпало ей и сейчас:

Не простит Господь Великий

Мне поступок роковой;

И святых седые лики

Посмеются надо мной.

Бросила опять Людмилу

В испытаний страшный час:

Господи! Ты дашь мне силы,

Ты услышишь дикий глас

Души горькой и заблудшей,

Чтобы стала она лучше:

13.10.2003 г.

Домой я возвращалась, как во сне. Пришла, не раздеваясь, легла на диван. Сердце так ломило. В висках стучало, стучало, как в будильнике.

Резкий звонок телефона оборвал всё внутри. Наверное, умерла! К телефону чуть подползла.

Звонила дочь: «Мама, срочно нужно вызвать мастера: колонка неисправна».

Я стала искать номер телефона, чтобы позвонить в газовую службу. Часа полтора провела в поисках, а дозвонилась мгновенно.

Мне сказали, что мастер придёт 15 октября в течение дня.

Я стала звонить подруге, чтобы узнать об умирающей. Не дозвонилась, но у меня было такое чувство, что её уже нет.

«Если она не умерла сегодня, 13 октября в понедельник, а уйдёт из жизни на Покров, то мой грех будет в сто крат страшнее», - ужаснулась я.

После поисков расчётной книжки комната имела очень неопрятный вид. Я очень энергично взялась за уборку. Наткнувшись на дочкины вещи, решила от них избавиться побыстрее, позвонив знакомой, чтобы скорее всё отдать ей.

Позвонила. Мы договорились встретиться 14 октября в 13.00 в парке «Молодёжный».

Была прекрасная погода. Ожидая знакомую, я даже написала два стихотворения:

Иринке

Тишина в шуршанье тает,

В золотых покровах лес,

Гулкий гомон птичьей стаи

Словно колокол с небес.

Отгудели, откричали

И растаяли в дали.

Лишь навеяли печали

Вновь пернатых корабли:

Караван усталой стаи

Как пиратский стяг проплыл,

С грустью милой взгляд лаская,

За собой он в даль манил.

Но опять тишь да прохлада,

Как бальзам, текут с небес.

Ничего душе не надо,

Как собор стоит весь лес.

Я поставила дату - «13.10.2003 г.» - так как по парку в это время должна была гулять моя бывшая сотрудница Ирина.

Мы с ней раньше делали расчёт мощности. Я никогда не забывала её поздравить в стихах. Но с последними потрясениями я позабыла всё, а про день рождения Иринкин - тем более.

Написав сверху посвящение, я уже ждала эту случайную встречу спокойно. Но встреча не состоялась. А моя знакомая так и не приходила.

От нечего делать я написала ещё одно стихотворение.

Ветерок шуршит листочком,

Очень терпким и сухим.

Место он готовит почке -

Колыбель, приют от зим.

Чтоб набухнуть весной ранней,

Лопнуть на апрельском солнце,

И листок, как изваянье,

Выпустить над лужи донцем.

Наливаясь соком свежим,

Нашептаться, нарезвиться,

Чтоб опять осенней ранью

Золотом суметь налиться.

Золотой короной лесу

Отстоять на бабье лето,

Легкомысленно сорваться

И засохнуть снова где-то.

Тут появилась моя знакомая, и мы долго гуляли по парку, слушая шорох листвы.

После обеда я должна была идти к Глушенковым. Был день памяти Юры. Вчера я очень много написала стихов. Два стихотворения из них я посвятила Юре.

Посидели у Глушенковых хорошо, но ушла я от них с тяжёлым от раздумий сердцем.

Весь вечер ждала звонка, но об умирающей не получила никаких известий.

Ночью я решила, что рано утром схожу к дочери, дождусь газовщика, отремонтирую колонку и поеду в онкологию, найду сама больную и посижу с ней, подержу за руку. Мне теперь казалось странным: почему меня охватил такой ужас только от одной мысли о встрече с больным человеком.

Я долго не могла уснуть. Образ больной женщины ни на минуту не отпускал меня.

Несколько дней назад я страшилась только одной встречи с этим человеком, теперь же мне не терпелось увидеть её.

15 октября я встала рано. Дочка утром передала мне деньги, чтобы расплатиться с газовщиком. А перед самым выходом из дома, уже захлопнув дверь, я услышала телефонный звонок и вернулась.

Звонила подруга и сказала коротко: «Похороны в 12.00. Если сможешь, приходи».

Растерявшись, я только промолвила: «Что, уже? Если смогу, приду».

Но я отлично понимала, что газовщик имеет право прийти в течение дня в любое время.

Никто не соглашался посидеть за меня в квартире. Соседи все сразу куда-то хлынули по неотложным делам. В подъезде остались только парализованные и старше 80 лет.

Меня било, как в лихорадке. Попасть на похороны этой женщины мне почему-то стало очень необходимо. Я металась по квартире не в силах что-либо предпринять.

Я стала молиться, но газовщик не шёл и не шёл.

С 9.00 у меня в сердце началась такая боль, что мне казалось, что оно разорвётся.

Я решила писать стихи. Для меня это самый лучший способ снять стресс. Но никакой бумаги под рукой не оказалось, и я стала дрожащей рукой записывать строки, полные горечи, в записную книжку:

Т.

Ты умерла и хоронить должны тебя,

Дружок, в двенадцать:

Заел меня постылый быт:

С газовщиком должна встречаться.

Колонка очень барахлит,

И мы назначили с ним встречу.

Заел, заел меня мой быт,

Но я судьбе вновь не перечу.

Раз не пускает - не пойду.

Я, видно, очень согрешила.

Наташу-дочку подведу,

Она меня ЗДЕСЬ быть просила.

Она в обиде на меня,

Что мало ей дарю я время:

Бог отвернулся от меня,

Так велико грехов, знать, бремя.

Но почему? Но почему

Меня куда-то грех толкает?

Я у событий в злом плену,

Меня враг вечно совращает:

А газовщик всё не идёт,

Несётся стрелка так по кругу,

Меня Людмила не простит:

Опять теряю я подругу.

15.10.2003 г.

И будильник, действительно, очень быстро тикал, а стрелка стремительно неслась по кругу. Ну почему не идёт газовщик?

Т.

Но почему не умерла на Покров?..

Тебя бы я спокойно схоронила.

Теперь как о предателе молва

Возьмёт во мне достоинство и силу.

Мне Люся мой поступок не простит:

Зачем с тобою только я связалась?

Вновь пролегла меж нами горя нить.

Ты умерла. А я в грехах осталась.

Теперь покой, наверно, не найти,

Не убежать от Божьего проклятья.

Ты умерла, а мне мой грех нести

Лишь оттого, что все на свете братья.

Но что-то не пускает вновь к тебе,

Но что-то нашей встрече так мешает.

А, может быть, нельзя туда идти?

Иль просто Бог, в который раз, спасает?

15.10.2003 г. 10.30.

«Ладно, если не придёт газовщик до 11.00, то никуда не пойду», - подумала я с печалью. А стихи, как дикий бред, текли и текли из меня. Я совершенно не вникала в их содержание, а только писала автоматически текст в записную книжку:

Ах, зачем мы с тобой познакомились?

Ах, зачем я узнала тебя?

Майских дней снова всплыли покойники,

И опала вновь гонит меня.

Обвиняет меня Люся сдержанно,

Что убожество я и всё вру.

Снова наземь я ею повержена,

Где найти от позора пору.

Не могу я общаться свободно,

С каждой встречей тоска сердце жжёт.

А Людмила - всегда благородная,

Вновь презреньем меня обольёт.

Горьки мне все её подозрения,

Горьки пытки, что что-то таю.

Неужели я в ночи осенние

Горечь мая до дна вновь допью.

Так люблю заниматься я творчеством,

Так люблю стихи дома писать:

Видно, слишком дружу я с пророчеством,

И поэтому буду страдать...

Я не знала о жизни Тамариной,

Я не знала, что встреча с ней ждёт.

Задалась мне судьба брата Каина,

Он меня лишь по жизни ведёт.

Эх! Остаться б навек одинокою,

Чтоб друзей никогда не предать.

Становлюсь с каждым шагом жестокою,

Не могу я себя разорвать:

Нет ни денег, ни сил, даже совести.

Почему умирают вокруг?

Почему бессердечием пояса

Замыкается каждый мой круг.

Где найти время, денег и помыслы,

Не предав никого, жизнь прожить?

Видно, грешные, жуткие помыслы

Не дают душе светлою быть.

Не хочу ни дружить, ни общаться,

Не хочу здесь предателем быть.

Вышибаюсь все время из братства,

Век проклятья должна я носить:

10.50.

Мольба

О, газовщик! Что ж не услышишь

Молитвы горькие мои!

Зачем мне горе в спину дышит?

Что так печальны дни, все дни?

Ну что теперь за испытанье

Ты посылаешь на меня?

Нет горю моему названья.

Вновь стану жить себя кляня...

Газовщик пришел в 13.00. Я сразу побежала к дому умершей.

Т.

Как избавиться, как избавиться

От гнетущей греховной мглы?

Мы состариться, все состариться

Уж давно все, друзья, должны.

Тьма кромешная, тьма кромешная,

Алым светом горит горизонт.

Ты нездешняя, я нездешняя,

Мы пришли из чужих сторон.

Я и каялась, я и маялась,

Ты ж повесила грех большой.

Мы с подружкой по той оказии

Разминулись теперь душой.

Она честная, очень честная,

Но на сердце так тяжело.

Боль огромная, очень женская,

Заползла под души крыло.

Мне повесили грехи тяжкие:

Я и лгунья, и прелюбодей.

Перечеркнуто всё вчерашнее,

И метёт на душе метель.

И лавиною жёсткой, льдиною

В жизнь хорошую прерван путь.

Ох, уйди тоска, боль вчерашняя,

Дай мне чистый глоток глотнуть.

Дай мне с прошлым порвать все путы,

Дай одной хоть чуть-чуть побыть.

Люся! Милая! С такой силой

Почему тоске грудь давить?

14.10.

Отчего такая затравленность?

Бог не дай душе упорхнуть?

Мне несвойственна фамильярность.

Никого не могу оттолкнуть.

Почему же пред ней виновна я?

Почему грусть-тоска берёт?

Понимаю я встреча тронная