Каганович. Катание на коньках. 13. 07. 2026

Зима в Кагановиче (рассказ "Катание на коньках" из повести "Деньки Господни").

Многие согласятся со мной, если я скажу, что детство — не только
беззаботная пора, но это ещё и самая благословенная пора, когда кажется,
 что жизнь бесконечна; в ней любое время года по-своему привлекательно
 и приносит сердцу необъяснимое блаженство.

Лето в Кагановиче радует меня и удивительными яркими тюльпанами, каких
в природе я больше нигде не видывала, и купанием в реке около дамбы,
и необыкновенным обилием рыбы, и увлекательной рыбной ловлей...

А вот зима, помнится как сейчас, приносит мне отраду катанием на коньках.
Снегу В Кагановиче выпадает не слишком много, и речка Таган покрывается
прозрачным и скользким льдом, по которому мы, ребятня, носимся, как
угорелые, с утра до самого вечера.

Коньки простые. Это обычные "снегурки", с закруглёнными носками. Мой
папка(так называла я отца) подтачивает носки, чтобы они были острыми и
чтобы можно было отталкиваться, упираясь ими в поверхность льда. Обычно
коньки привязываются кожаными ремешками к валенкам. Папка делает
 прочные ремешки, и они меня никогда не подводят.

Утро. Просыпаюсь от зонких голосов, раздающихся за окном. Это мои друзья
Ильтай и Истай, родные братья-казахи, с ними Витька Кутылев, рыжий
мальчишка, у которого всё лицо, особенно круглый нос, в конопушках.
Иногда приходят и другие мальчишки...

Девчонки редко катаются на коньках. Иногда это бывают Поля Чернышкова
 со своей младшей сестрой и Юля-метиска, моя подружка, у которой мама
русская, а отец казах. Здесь такие смешанные семьи — не редкость.

Быстенько завтракаю, прошу папку потуже затянуть ремешки на валенках
и выбегаю к ребятам, которые терпеливо ожидают меня возле дома.

Чаще всего катаюсь с Ильтаем и Истаем, верными моими друзьями. У них
для меня всегда есть угощение — кусочки вкусного казахского лакомства.
Это курт — сушёный творог в виде твёрдых солёных шариков, которым будет
удобно перекусить на речке, и иримшик — мягкий рассыпчатый сыр,
сладковатый на вкус...

Говорливый Ильтай меньше ростом, хотя старше брата на год. Его узкие
хитрые глаза всегда улыбаются, и он имеет привычку "хлюпоть" носом,
втягивая при этом глубоко в себя воздух. Молчаливый Истай красив лицом:
глаза у него большие, чёрные; в них застыло вопросительное и всегда
серьёзное выражение.
Но я больше симпатизирую некрасивому и живому Ильтаю, умеющему меня
непременно развеселить и чем-то порадовать: у него для меня в кармане,
кроме курта и иримшика, припрятан какой-нибудь сувенир, например,
человечек, сплетённый из соломы, или баурсак, или пряник...
Помню, как он мне говорит загадочно:
— Галя, закрой глаза и открой рот!
— Глаза закрою, — говорю я, — а рот открывать не буду!
Ильтай смеётся, берёт мою руку и вкладывает в ладошку какую-то
сладость. Я с радостью благодарю, запихиваю баурсак в рот и шарю
в кармане. Там я нахожу конфеты "Золотой ключик" и угощаю ими
братьев.

Мы на коньках катимся по санной, ладно проложенной дороге к речке.
 Осторожно спускаемся на лёд. Гладкий и блестящий, как зеркало, он
сверкает под коньками на солнышке. Если погода пасмурная, то лёд
иногда присыпан инеем, подобно мелкой пудре.
Берёмся за руки с братьями (я — посредине) и дружно скользим по реке
вниз, к озеру, куда впадет Таган. Наш путь — протяжённостью в два-три
километра от нашего хутора. Иногда докатываемся до озера, окружённого
камышом и занесённого снежком, но на озеро не вступаем: боимся угодить
в полынью...

Катамся по реке до обеда, иногда — до самого вечера, часто забывая о 
еде. Но в наших карманах (у меня — в пальто, у мальчишек — в фуфаечках)
всегда есть чем подкрепиться.

За плечами вся жизнь, но помню, какая это была радость — катание на
коньках! Ощущение жгучего морозца, от которого краснеют у всех носы и
щёки, и с ним непередаваемое чувство блаженства испытываю и сейчас!..

Случается, что мои друзья выполняют кукую-то работу по дому. У всех
есть хозяйство: коровы, овцы, свиньи и другая живность. Мы тоже держим
кур и поросят... Если мальчишки заняты и не приходят за мной, я иду
кататься на Таган одна, но в другое место, которое расположено выше
против течения реки. Это близко от моего дома. Там Таган, разливаясь
весной и летом, образует крошечные озёрца, которые зимой замерзают,
покрываясь зеркальным льдом.
Я катаюсь, выделывая разные коленца. Особенно люблю кружиться "ласточкой", —
может быть, из меня могла получиться неплохая фигуристка (кстати, сейчас
любит кататься на коньках так же, как я, моя старшая внучка Наташа, всю
зиму не расставаясь с коньками).

Вдоволь накатавшись, иду домой: без мальчишек, одной, мне всё равно
как-то скучновато. Прихожу домой. В прихожей, на коврике, лежит
сеттер Дик,ожидая моей ласки. Мама занята лепкой пельменей, и я
с радостью присоединяюсь к работе по приготовлению ужина... Мы с мамой
 лепим пельмени, папка читает книги или поёт, играя на музыкальных
 инструментах (мандолине или гитаре).

Я обращаюсь к папке:
— Пап, ты завтра идёшь на охоту?
— Конечно, надо развеяться. А ты почему спрашиваешь?
— Возьми меня с собой, — прошу его. — Давно уже не брал меня на охоту.
— Так ты же боишься выстрелов? Знаю, как ты падаешь в снег и затыкаешь уши!
— Нет, пап. Я ж уж взрослая... Это было в прошлом году — теперь не боюсь.
 Возьми, а?
— Хорошо, — соглашается отец, хитро прищуривись и глядя на меня поверх очков, —
но с условием: почистишь икону Спаса — возьму!

Я соглашаюсь. Ужин. Мамины пельмени — объеденье! Потом вытираю икону
Господа чистой тряпочкой... Наутро идём с отцом и сеттером Диком на зимнюю
охоту, о которой есть отдельный рассказ.

Ах, дорогой читатель, думаю, что ты согласишься: светлые воспоминания
о детстве наполняют святой благодатью наше сердце, заставляя его биться
с удвоенной силой!