Первый

Лев Сергеевич заметил манжету уже в лифте.

Левая выступала из рукава немного больше правой.

Он нажал кнопку своего этажа, вернулся в квартиру и переодел рубашку.

Жена стояла у окна с чашкой.

— Ты же опоздаешь.

— Я не опаздываю.

Лев Сергеевич действительно не опаздывал.

В Останкино он приезжал раньше всех. Когда охранник видел его у турникета, он переставал смотреть на часы. Значит, это ровно 7

В редакции Льва Сергеевича называли Первым.

Не потому, что он был начальником. Начальников на канале было много, и каждого через несколько лет сменял другой.

Первый оставался.

Молодые ведущие учились по его старым эфирам. Опытные говорили, что никогда ему не подражали, но иногда вдруг делали его коронную паузу перед важным словом.

За тридцать семь лет он ни разу не потерял самообладания перед камерой.

Однажды во время новостей в студии погас свет. Первый продолжал читать в темноте, словно свет погас не у него, а у зрителей. Когда электричество вернулось, он сидел в прежней позе и заканчивал то же предложение.

После этого за него перестали беспокоиться.

В тот день каналу исполнялось пятьдесят лет.

Готовили большой юбилейный эфир. В редакции называли разные цифры аудитории, но все сходились на том, что смотреть будут миллионы.

Открывать передачу поручили Первому.

Текст был короткий, меньше минуты.

Лев Сергеевич получил его за две недели. Он изменил одно слово, потом вернул прежнее. Несколько раз записал себя на телефон. Однажды вечером жена застала его перед зеркалом.

Он молчал и смотрел на своё отражение.

— Что ты делаешь?

— Начало.

— Какое начало?

— Передачи.

Жена присмотрелась.

— А почему ты ничего не говоришь?

— Я отрабатываю взгляд.

Она хотела но не засмеялась.

В день эфира Лев Сергеевич приехал за четыре часа.

На проходной охранник встал.

— Доброе утро, Лев Сергеевич.

— Доброе.

— Большой сегодня день.

— Обычный рабочий день.

Охранник проводил его взглядом.

В гримёрной Марина поправила ему волосы и чуть коснулась кистью лба. В таком возрасте и нет седин и залысин.

— Волнуетесь?

Лев Сергеевич открыл глаза.

Марина сразу поняла, что спросила лишнее.

— Свет сегодня сильный, поэтому немного пудры.

— Хорошо.

Он снова закрыл глаза.

Марина работала с ним много лет и не помнила, чтобы он когда-нибудь ёрзал в кресле, отвечал на звонки или жаловался на жару. Иногда ей казалось, что он вообще не человек.

В студии проверяли камеры.

Режиссёр стоял у пульта и одновременно разговаривал с помощницей, оператором и кем-то в наушнике.

— Министр приехал?

— Едет.

— Старая актриса где?

— В гримёрной.

— Почему она в третьей?

— Она сама туда зашла.

— Космонавт?

— Уже здесь.

— Почему он уже здесь?

Увидев Первого, режиссер заметно успокоился.

— Лев Сергеевич.— Всё нормально?

— Свет слева изменили.

Режиссёр посмотрел на осветителя.

Осветитель полез к прибору.

— Так лучше?

Первый посмотрел в монитор.

— Да.

Этого «да» хватило, чтобы в студии всем стало немного легче.

К эфиру телебашня наполнилось людьми.

По коридорам бегали помощники. Кто-то искал пропуск. Кто-то потерял текст. Старая актриса требовала настоящую чашку, потому что из бумажной «чай пахнет МХАТОМ». Космонавт сидел один и терпеливо ждал. Министр задерживался.

Люди говорили тише обычного, но двигались быстрее.

У одного оператора дрожали руки. Помощница режиссёра три раза проверила один и тот же список. Выпускающий редактор выпил стакан воды и сразу налил второй.

Только Первый сидел спокойно.

Он был уже в студии, перед центральной камерой.

Руки лежали на столе.

Текст находился перед ним, хотя он знал его наизусть.

На него никто не смотрел.

За него никто не беспокоился.

Он был Первый.

До эфира оставалось две минуты.

Режиссер надел наушники.

— Всем приготовиться.

Фон убавили.

Помощница отошла к стене.

Гримёрша в последний раз посмотрела на лицо Первого и решила, что подходить не нужно.

— Минута.

В студии стихли разговоры.

На мониторах появилась заставка.

— Сорок секунд.

Первый выдохнул.

Миллионы людей уже сидели перед экранами.

— Тридцать секунд.

И тут раздался звук пердежа.

Громкий.

Ясный.

Забористый такой.

Совершенно неприличный.

Он прокатился по студии как майский гром по Москве и затих.

Никто не засмеялся.

Помощница опустила глаза.

Оператор отвернулся к камере.

Реждисер замер у пульта.

Первый медленно поднял голову.

Посмотрел на режиссёра.

Потом на помощницу.

Потом заглянул под стол.

Лицо его покраснело.

В его голове пролетела мысль «Они подумали, что это я».

Он снова посмотрел на режиссёра.

Тот молчал.

«Все подумали, что я перданул в прямом эфире».

Первый хотел сказать:

— Это не я.

Но не сказал.

Губы его чуть шевельнулись.

Он поднялся со стула, сделал шаг назад и тяжело рухнул под стол.

Несколько секунд никто не двигался.

Всем показалось, что он что-то уронил и нагнулся.

Потом помощница сказала:

— Лев Сергеевич?

Он не ответил.

Она подбирала  ближе цокая каблуками и увидела его лицо.

— Виктор Павлович…

Режиссёр вскочил.

К Первому бросились сразу несколько человек. Кто-то позвал врача. Кто-то принёс воду. Кто-то зачем-то поднял со стола текст и аккуратно положил обратно.

Из-за декорации показался техник.

В руках у него была упаковка, в которой привезли новый объектив. Одна воздушная подушка лопнула.

— Что случилось?

Никто не ответил.

Техник посмотрел под стол.

Потом на упаковку.

— Так это она, — сказал он. — Лопнула.

Он надавил пальцем на соседнюю подушку. Та хлопнула почти так же.

— Похоже ведь на пердёж.

Режиссер резко повернулся к пульту.

Красная лампа не горела.

Он посмотрел на часы.

— Мы ещё не в эфире.

Никто ему не ответил.

Врач пришёл через несколько минут.

Он опустился на колени, расстегнул Льву Сергеевичу воротник и долго слушал сердце.

Потом выпрямился.

— Всё.

— Что всё? — спросила помощница.

Врач посмотрел на неё, но ничего не сказал.