Взросление

Однажды, когда я была маленькой, мама махнула рукой и просто сказала кому-то: «А что дочка? Она вырастет, замуж выйдет, к мужу уйдёт. Там будет жить, трудиться, вкладываться… Она – мужнина… А вот сыновья! Другое дело! Меня мои мальчики на старости лет поддержат. Вся надежда на них!»

И так она это сказала, что моё маленькое сердце упало в пропасть и разлетелось на куски.
Я сидела рядом. Я всё слышала.
И я, кажется, всё не так поняла.
Вот честно-честно. Не так поняла.
Я решила, что нужно стараться, нужно заслужить, нужно заработать… Мамина любовь не бесплатна. Её выкупают за дары, деньги, хорошее поведение, послушание…

И я делала всё по дому: за себя, за маму, за папу.
Ела ложкой кашу этой жизни за всех, и за того дядю, за ту тётю…
Отдавала всю себя, привыкла и ничему другому не училась.
Так страшно, видимо, мне, малышке, было остаться без мамы.
Я заслуживала.
Я – заслуживала.

Мой мозг со временем даже решил, что это я – мама и папа моим деткам.
Я просто забыла, что я старшая сестра.
Росла взрослой сразу. И кажется заслужила немного любви.
Так я думала.
Но для мамы по-прежнему правы были только мальчики. По праву рождения. Они – будущие мужчины. Их нельзя подводить неверием в их силы. Их нужно только поддерживать, в них вкладываться, за ними убирать, им готовить, терпеть и светиться от счастья своей сопричастности к их такой необыкновенной мужской жизни!
Я это впитала. С чаем.
Но я это и исторгала. Боем.
Моё несварение периодически опрокидывалось на домашних.
Я поднимала бунты, организовывала революции, нападала, перегнувшись со спины своего летящего дракона, огрызалась огнём, врезалась в толпу «этих мужчин» с булавой наперевес...
Сдвинув брови, строила всех по одной линии, раздавала указания, домашние дела, требовала чёткого их исполнения. Наказывала, поощряла, приказывала.
Я заслуживала.
Я – заслуживала.

Мне 12.
Встречаю маму хмурым щенком, никогда не ластилась, не умею обниматься… жду.
Много, много лет своего детства и юности я ждала, что мама заметит, приголубит, похвалит…
Но она, нечеловечьи уставшая после работ, забот, видела лишь неполадки, недоделки. И за каждую оплошность любого из детей отвечала всегда я, старшая.
Обнимая мальчиков, мама удивлялась: «У других дочки такие ласковые, наряжаются, подруг заводят, по дому шустрят, такие лисички, если что-то надо им – просят, а ты у меня вечно забьешься в угол с книгой…волчонок. Дома всё сделано?»
И я тут же обнаруживала себя в тёмном лесу. Сижу на опушке, маленькая такая, щуплая, одинокая, зализываю раны и вою на Луну:

 – Моааамааа, моаааама моаяяя! Моааама!

И эта широкая река внутри из лавы – заметь меня, Мама! Скажи, что я есть, что я не пустое место, что я не часть чего-то, а целый человек!!!
К вечеру река выжигала пустыни внутри свернувшегося калачика, приносила покой...

Братья ничего этого не замечали, шалили, балбесничали, проживали свою лучшую жизнь, детство, юношество.
«Ты – хрупкая, – говорили они потом, уже такие большие и сильные, – тебе нужен огромный и храбрый мужчина, и чтобы носил на руках». И угощали лакомствами, стянутыми за спиной у готовящей на кухне мамы...

Как же я им завидовала. Мальчики... Готова была отдать жизнь за них, но не позволяла себе любить их. Они – соперники мне. 
Так их!
Я заслуживала.
Я – заслуживала.

И ждала.
Но маме было не до меня… Мужчин надо растить!
И я уходила из дома, на чуть-чуть, разве нужны были причины для этого, более этих?..
Прибивалась к людям: бабушкам на скамье, дедушкам за нардами, пыталась залить пустоту без мамы чем-то ещё.
Не умела играть с ровесниками, потому что не понимала, наверное, что это такое. Дома столько дел!

Любимым занятием было выйти на улицу вечером и пройтись до соседского дома. Заглядывать вместе с листьями платанов в освещённые окна. И представлять, что там мамы за столом хлопочут, кормят своих дочерей, потом расчесывают им их длинные волосы, натягивают на них ночнушки и щекочат им носики, щебечут на ушко что-то очень ласковое… Там залито всё жёлтым светом люстр, в безопасности и любви. Там, за занавесками, вкусно пахнет, и обязательно пирог на столе, и обязательно красивые заколочки, резиночки, носочки, кружева и куклы… Там – красиво.

Мне 21.
Я купила всем нам четырехкомнатную квартиру и сделала ремонт в ней.
Маму по-прежнему не обнимаю. Так и не научилась.
Резко и затравленно смотрю на то, как братишки расслабленно и весело подшучивают друг над другом, мама улыбается, даёт им деньги на погулять с друзьями.
Молчу. Девочкам гулять необязательно. Дел много дома. А мальчикам нужно налаживать связи с этим миром, друзья у них, спорт, да и просто отдохнуть, повеселиться, мужчинам ведь живется несладко, столько ответственности, пусть насладятся юностью и свободой, пока есть возможность.
Вижу, как смотрит сбоку папа на меня. Он знает. Мы об этом не говорим.
Я внутри – одна напряженная мышца, туча… И эта туча плачет.
Не заслужила.
Ни деньгами, ни отношением, ни правильным поведением, ничем. Любовь не купить. Внимания не притянуть.
Злюсь.
Поднимаю очередной бунт.
Опрокидываю любое проявление патриархата на лопатки и бью кулаком, оставляя его зубы у себя на костяшках.
Родичи считают меня странной, немного сумасшедшей. Почему нельзя просто быть девочкой? Ласковой, в платье, с улыбкой. И ждать своего суженого. Зачем нужно идти против системы, она же налажена веками, она работает.
Будь хитрее, умнее, огибай углы. Мужской мир снисходительно относится к симпатичным девушкам.
Не так важно, кто ты есть помимо «будущая жена и мать». Точка. Слабый винтик в сильном механизме. Не более. Смирись. Счастье даётся кротким женщинам, которые заранее всем всё простили.

…Мама иногда зовёт меня «аждархо» – злобный дракон…
С чего бы это.

Папа, в ужасе, когда я в очередной раз поднимаю тему с мужчинами своего клана, на равных беседуя с ними о том, что же такое Женщина и как её калечат в их гребаном домострое. Все они из уважения к моему отцу разговаривают спокойно, размеренно потягивая чай, насмешливо произнося очевидные им истины вслух. Только иногда алым вспыхивают их уши и загораются щёки, усилием пальцев в кулаке усмиряется желание поставить меня на место. Папа бдит, рядом, не мешает взрослеть, искать, выплеснуть…
— Ты как гусеница, — говорит мне потом он, очень за меня беспокоясь, — мохнатая, склизкая, отталкивающая... С людьми нужно уметь налаживать отношения. Можно быть тысячу раз правой, но что толку. Умей правдой привечать, а не разбивать головы об эту самую правду!

«Зато меня не съедят», – думаю я.
И внутри меня боец выплёвывает зубы, улыбается щербатым ртом.

«Русская» – кидают они мне – излишне прямая, ненужно честная.
«У нас так нельзя. Это же Восток», –задумчиво вслух говорит подруга.

«Кто её родители?!» - охает парень с рынка, посмевший скабрезно свистнуть мне вслед и получивший за одно это развернувшуюся фурию, кинувшуюся защищать своё право просто пройтись спокойно. Ему в голову летят яблоки, помидоры, яйца, всё, что подвернулось мне под руку. Я рыком двигаюсь в ближний бой. Все мои 40кг. Народ в ужасе собирает разбросанные фрукты, стыдит меня за отсутствие такта, взывают к женской силе вовремя закрывать глаза, оглядывают с головы до ног, качают головами…

— Неужели твоя мать не научила тебя воспитанности?! — взывает женщина, торгующая морковью, и поспешно отступает, когда я делаю шаг к ней, набычившись.

Ухожу с рынка застывшей спиной, шипом изо льда.
Не сметь. Не сметь мне указывать.  Пульсирует кровь.

Ко мне сватаются. Сбегаю, выпрыгнув в окно...
Головой разбивать кирпичи, когда можно сказать «да» и за сорок верблюдов уехать в степь, в богатые шатры. Недоуменно разводят руками аксакалы.
Презирают за непохожесть на их женщин, дочерей, сестёр… за неповиновение, за отсутствие обязательного успеха хоть в чём-то. «Ни жена, ни мать, а годы идут», – качают головами соседки.

Учат огибать углы – они, но огибают – меня. Злорадствую и торжествую.

— Ежик, — говорит папа печально, —  кактус. Тебе нужно научиться жить в мире с людьми...
— А я хочу кушать! — Восклицаю я, вскинув горлом. — Сильно! Много лет! Я испытываю жажду!… И глаза молча кричат: «Мама!»

Папа опускает голову.

Мне 27.
 Я замужем… Счастлива. Почему-то всё чаще звоню маме. Сама. И постоянно прошу прощения. Не знаю, за что. Мама на том конце провода добрая, любящая, ласковая. Слышу улыбку в её голосе…
Говорит, что всё хорошо, что она любит меня, гордится мной… Американские фильмы не прошли даром – ворочается внутри меня лава.
Я плачу, иду по оживлённой улице и плачу… Лето…

Мне 31.
К маме пришли женщины, моя мама – аксакал, старейшина. Они беседуют за чаем. Такие разноцветные: в ярких платьях до пола, в узорных платках. С яркими бровями.
Я сижу недалеко, хмурая и готовая одинаково подать чаю или дать отпор.
И тут мама внезапно говорит, не поднимая глаз: «А что сыновья? Так это же чьи-то мужья будут… Они женины! Свои семьи, свои дети, как жена сказала, так и будет!
А вот дочка!.. – и тихо добавляет, – Я и не знала, ошибалась, теперь вижу...»
И тут все женщины за столом дружно закивали, заулыбались, наперебой начали рассказывать о своих дочерях, их достоинствах, и как они счастливы внукам, и гордятся дочерьми, и любят их, и переживают за них, и молятся…
Все эти мамы и бабушки превращаются в моём расплывшемся от слёз зрении в гребни волны волнующегося океана… Они качают меня. Убаюкивают, вылечивают, накачивают добром и светом. Волны шепчут:
«Ты не так поняла, дочка… Тебя любят, сильно… Просто мамы сами чьи-то дочери. Недополучившие, недоласканные, недоуслышанные…
Чем полна сама – тем и делюсь с тобой, моя дорогая... Но и я расту, взрослею, меняюсь». «Прости, дочка», – слышу я за криком чаек... «Прости, дочка, я – осознала».

Я смотрю в угол. Там пусто, серо, безвозвратно. Закаменевшая, остывшая, с намертво перевязанной с мамой пуповиной, как в детстве. Смаргиваю слёзы, опускаю вбок голову, чтобы не заметили. Губы дрожат, дёргается нос, шумно вдыхаю воздух. Иду во двор, ухожу в траву, как кот умирающего хозяина, прячусь в зарослях у стены глинобитного сарая. Замираю, впускаю в себя воздух, чтобы не разорвало на части... Слышу птиц, жужжание пролетающих пчёл.
И крик младенца:
— Моааамааа, моаааама моаяяя! Кряхтит мой мальчик, проснувшийся на веранде.  Груди наполняются молоком.

А внутри – зелёные побеги весенней листвы, ещё очень мелкие, совершенно новые, сочные – спешат наверх, наверх, к солнцу!
К Маме.