Реквием

Се, стою у двери и стучу (Откр. 3:20)
 
I
 
Не сказать, чтобы что-то случилось
прям из рядя житейского вон -
просто главное все просочилось
вдруг с переднего плана на фон.
 
И на этом размазанном фоне
то улыбка мелькнет, то живой,
еле слышный сквозь шум в телефоне,
голос дома: «Павлуша, домой!»
 
Но мой дом в трех местах - или-или.
Бог Свидетель, душой не кривлю:
на том свете, на милой могиле,
и отчасти лишь в доме, где сплю.
 
Где по-прежнему, все по старинке:
мебель, книги, рисунок в канве.
Где сейчас оживают картинки,
словно в детстве на старом ковре.
 
Оживают любимые лица,
возвращение мамы сквозь ад
из роддома, потом из больницы,
то лет двадцать, то сорок назад.
 
Все что было здесь пять или тридцать
лет назад – все, как будто вчера,
повторялось. И вновь повторится,
скажем, завтра! А время - игра
 
для поэтов - взгрустнуть, что все тленно!
Но прошедшего-то им не жаль -
ибо знают: все одновременно!
И прошедшего нет! Мыльный шар -
 
это ваше хваленное время!
Занавеска! Батистовый тюль!
И достаточно злости и рвенья,
чтоб прорваться в тот самый июль.
 
Или март этот, будь он неладен,
безо всяких «как будто вчера»
вырвать в здесь и сейчас! «Бога ради!» -
кто-то шепчет… И все вечера
 
Мозг по времени памятью лупит,
как об горную стену кайлом -
показалось, кусок отколупит,
и кричит: «Поделом, поделом!».
 
И бросается с новою силой
молотить ненавистный забой…
«Только это не время, мой милый.
Память крошится, вместе с тобой» -
 
Голос разума тихо пеняет.
А кайло все молотит в ответ!
Что-то крошит - а время, меня ли -
уже разницы как бы и нет.
 
В ту обитель, где время не властно,
где все живы дыханьем Отца,
проникать можно разнообразно -
и неважно, с какого конца.
 
II
 
- Но с конца! Вот он ключ, вот что множит
все на ноль! - кто-то шепчет опять. -
Время есть или нет, но не может,
если есть, поворачивать вспять.
 
Если время река, то, допустим,
как река - все коряги, весь хлам
собирает и тащит до устья,
но не в силах вернуть по местам,
 
так и время не в силах позволить
происшедшему снова не быть -
оно тащит его, чтобы встроить
в общий пазл. И нельзя изменить
 
ни малейшего в нем элемента:
в ячеях этой страшной канвы
все действительно одновременно,
но лишь так, как случилось, увы.
 
Ты и сам эти сонмы событий,
как узоры ковра на стене,
вдруг увидишь, ты встроишься быть их
завитушкой, но вспять - уже не.
 
Вот тогда и поймешь, что сейчас ты,
безо всяких прорывов вовне,
к ним ко всем в большей мере причастен,
чем потом в этой страшной канве.
 
Только Лазарь четверодневным
извлечен был из этой канвы.
Но заметь - не отчаянным гневом! -
Всею силой вселенской любви!
 
Человек на нее не способен -
по неверию в благодать,
по гордыне своей и по злобе,
нежеланью именье раздать.
 
Даже призванный, впрок исцеленный,
застревает вначале пути.
Ты увидишь таких легионы,
легионы сплошных девяти.
 
Разумеется, вновь прокаженных,
но уже без надежды спастись,
разобщенно бредущих под жернов,
не понявших что значит «пастись».
 
Ты увидишь любимые лица,
ты воротишься к ним, но при том
удивишься, что лишь очевидцем
обстоятельств, уже не творцом.
 
Вот тогда-то и вспомнишь, загроблен,
как учили Творцу угодить:
в двух вещах ты Ему уподоблен,
в двух уменьях - творить и любить.
 
Два, казалось бы, разных глагола -
показалось! Один - инструмент
для того, чтоб добиться другого -
так сказать, долото! Immanent.
 
III
 
«Actio immanens» - человеку
можно тысячу раз повторить:
«Царство внутрь вас!», но на поверку
он не может понять, что творить -
 
это способ любви накопленья!
Без ее накопленья внутри
тел живых продолжается тленье
тел умерших, твори не твори!
 
О, как много ты мог для умерших
сотворить бы, без криков и слез.
За себя потворить не сумевших…
Жаль, что тоже суметь не дорос.
 
Жаль, что люди другим одержимы.
Дай творить им – творят вечный Рим!
Они строят дома и машины,
и дороги - гоняться по ним.
 
В целях временных, в поисках мнимых
проболтаются жизнь, как балласт.
Они, может, и любят любимых,
Но не больше, чем деньги и власть.
 
Не сильнее, чем вкус наслаждений,
и не крепче гордыни своей.
Оттого и похож день на день их,
накопив лишь в суставах солей.
 
Потому так и страшен последний
миг во времени - неотличим
от того, как ребенок трехлетний,
просыпаясь в кромешной ночи
 
и пошарив рукой, понимает,
что один! И вокруг никого
из любимых - ни папы, ни мамы.
Никого, кто бы обнял его!
 
Никого - все живые за бортом
корабля без руля и ветрил,
а источник любви и заботы
только то, что скопилось внутри!
 
В тот чудовищный миг, будь уверен,
для себя самого человек
вдруг становится одновременен,
словно пазл, увидев свой век.
 
Ужаснувшись от этого пазла,
он смекает: реви не реви -
дальше участь его сообразна
лишь накопленной в сердце любви.
 
Романтично? Посмейся до срока…
В самом деле, чего уж таить,
как затягивать станет воронка
уже незачем будет шутить.
 
Под иную совсем канонаду
ты протиснешься в эту трубу:
«Еще часик! Верните! Не надо!
Я все понял! Я больше не бу…»
 
Но и впрямь уже будет не надо -
ты увидишь себя, долото,
коим долбишь сейчас безотрадно
свою память, и крикнешь: «Не то!».
 
IV
 
Что же «то»? Вот теперь кроме шуток -
жизнь, конечно, не кладезь растрат.
Она - сданный внаем промежуток
повлиять на вселенский расклад.
 
Скажешь: «Бред! И зело – безобразен
образ жизни такой! На кой ляд
я кому-то там жизнью обязан
вместо жизни на что-то влиять?!»
 
Скажешь: «Нетушки! С самого детства
я свой собственный! Больше ничей!»
Но межклеточных взаимодействий,
а их много - спроси у врачей,
 
совершил ты своими руками
в организме своем ровно ноль!
Твое сердце не больше, чем камень,
без того, что в нем бьется. Уволь
 
объяснять, что же именно бьется,
но, поверь, этой силой внутри
не затем, чтоб ты жил, как придется,
пребывают с тобой сии три:
 
три способности - вера, надежда
и опять, наипаче, любовь.
Вся трагедия в том, что, невежда,
для тебя это только трех слов
 
сочетанье - красиво привычно,
но абсурдно по сути своей.
Между тем, это путь! О чем лично
я и послан сказать тебе. «Ей,
 
Святый Ангеле…» - каждое утро
ты бубнишь впопыхах, но сквозь тьму
мыслей, планов прекраснейших трудно
на призыв твой ответить ему!
 
Нет призвать бы его вечерами,
когда не в состоянии уснуть
ты бессмысленно плачешь о маме, -
он сказал бы тебе то, что путь
 
к ней - как раз таки вера с надеждой!
В пустоте ты ее не зови -
к ней прижаться возможно, как прежде,
только в лоне вселенской любви.
 
Весь вопрос, как достичь того места -
на порожних-то баках сердец!
Плач и скрежет едва ли уместны
там, где вновь собирает Отец
 
вновь живых. Как же быть? Подытожим:
чтоб сказал о тебе, словно гид,
«Это брат наш, он мертв был и ожил»
тот, кто знает о чем говорит -
 
нужно сердце наполнить любовью.
Но, прощенья прошу, это чем? -
то ли радостию, то ли болью?
Если нежностью - то ли ко всем,
 
то ли к так называемым «близким»?
Но ты ж помнишь: «Кто матерь Моя…»
Близкий – это про ныне! А присно
и во веки веков - самарян
 
они добрых всего лишь предтеча.
Близкий – это, прости, тренажер
в упражнении любить, чтоб на вечность
не наткнуться, как зверь на рожон,
 
чтоб скопить хоть на вдох кислорода
перед тем, как отселитесь, но
то, что узы подобного рода
не являются целью само-,
 
факт, поверь мне, отнюдь не прискорбный -
как почувствуешь сверху любовь,
сам поймешь с глубины перископной:
близкий – это, по сути, любой
 
человек с ныне бьющимся сердцем!
Кто бы ни был он - в нем есть портал
в души милых умерших! С усердьем
должным так не один проникал
 
поднебесьем в небесные кущи,
торя тропы неторных путей,
чтоб для вас само слово «живущий»
не равнялось количеству дней.
 
V
 
Но ты спросишь: при чем же здесь вера
и надежда? Что это за путь,
исключающий в качестве зверя
быть спаленным Любовью? - Забудь
 
обо всем, что ты думал о людях!
И попробуй, начав как с листа,
поразглядывать в них, даже в лютых
кровопийцах - икону Христа.
 
Да, смешно! Да, нелепо! Да, с нами
это, скажешь, как воду толочь!
Но не там ли где рушится знанье,
появляется вера? - Невмочь
 
ей пробиться сквозь камень гордыни,
утвержденной в своей нелюбви
к поперечным и встречным - о Сыне,
что над этими плачет людьми,
 
ей, гордыне, немножечко думать
недосуг – то машины, дома,
то дороги... Но стоит лишь дунуть
на уклад этой жизни, да на
 
благомощье укладчиков - сразу
возникает и вера, и прок
от сближения с ближним, и радость
единения с тем, кто помог!
 
То бишь в деле знакомств и приятельств
совершается некий детокс!
Так зачем же костыль обстоятельств,
чтобы это понять? Парадокс.
 
VI
 
Человечество так же едино,
как корабль, чья нижняя часть
под водою, но сам, конструктивно,
он един. Так же те, кто сейчас
 
топчут землю – часть общего тела,
но, погруженные в циферблат,
не считают себя чем-то целым
ни друг с другом, ни с теми, кто над.
 
Эту целостность, эту соборность
они примут потом за мираж,
но, утратив дееспособность
и не чувствуя хронометраж,
 
очень скоро - со скоростью света,
ибо нет там рассудочной тьмы -
исключат вариантность ответа
на вопрос о понятии «мы».
 
И ответ, ощутив невесомость,
обнаружат в себе же самих:
человечество в качестве сонма
Тел отдельных - бездарнейший миф!
 
И ничто, безусловно, не тленно.
И, конечно, ничто не мертво.
Человек же не тело, но клетка
в общем теле. А жизнь - лишь про то,
 
каким образом каждая клетка
повлияет на весь организм:
ни количеством денег, ни лет, ни
полномочий, ни жертвой за изм
 
благотворно на общее тело
не способна она повлиять.
Только жертвой любви – вот в чем дело!
Ни Господь, ни, тем более, я
 
за тебя эту жертву в две лепты,
как от сердца, не оторвем,
чтоб и телу всему стало легче,
и родному усопшему в нем!
 
Чтобы в этом же теле, но позже,
Уже вместе с тобой, дураком,
не попал он в разряд мертвой кожи,
отшелушенной, словно скребком,
 
Словом Слова… По маме скучаешь,
а не хочешь понять одного -
вне Любви не умрешь за себя лишь! -
Ты погубишь еще и того,
 
кто во гробе, но жив! Жив надеждой
на твоЮ веру в жертву любви -
что ты сможешь явить ее прежде,
чем окажешься с ним визави.
 
Но не знает, как эту надежду
ретранслировать в сердце твое!
Вот зачем я пришел! Встану между
двух миров, пресекая вранье
 
и о том, будто вера – игрушки,
а любовь – гормональный недуг,
и о том, что гниющие в рюшках
не содержат испуганный дух,
 
и не бьются в незримом отчаянии,
обессилев от воплей немых.
Стану видящими их очами,
слухом, чутким к молениям их.
 
Стану страхом, стирающим грани
между вами. Не веришь? - Проверь.
Ты бессмысленно плакал о маме. -
Небессмысленно будешь теперь.
 
VII
 
Кого любишь - однажды теряешь.
Это правда. Но правда и в том,
что, продолжив любить, обретаешь
его снова - обратным путем:
 
храм разрушенный восстановленью
предназначен, а тело есть храм, -
прорывайся надеждой сквозь тленье!
Через рюшки к костлявым рукам!
 
Как почувствуешь нежность объятий,
мягкость пальцев, ладоней тепло -
значит, все еще можно изъять их
из процесса гниенья, назло
 
злому умыслу о человеке!
И не нужно хотеть в март, в июль -
все отыщетесь в присно с вовеки,
если правильно лепту твою
 
вставишь в общего пазла пробелы -
ты увидишь их все на просвет
с верой в то, что единое тело -
не какой-то болезненный бред,
 
и надеждой живыми остаться,
раскусив два приема врага:
ведь недаром в молитве у старцев
от надежды к любви два шага,
 
два шажочка - терпенье с прощеньем.
Но попробуй-ка ими ступить! -
Потерпеть, не желая отмщенья.
Попрощать, не желая забыть.
 
Поразглядывать встречных с любовью,
как разбитую руку свою
изучают с надеждой и болью,
и услышишь в сердцах: «Се, стою…»
 
Но довольно! Пока еще дышишь
Об одном напоследок прошу:
Голос мамы, который ты слышишь
Призывающим как бы сквозь шум –
 
Он не в прошлом, не в памяти вовсе.
Слушай мамочку, мама права –
Дня и часа не жди, приготовься
К возвращению. Маран-Афа!
 
26.07.2026